Линка
Шрифт:
Я с интересом смотрела за тем, что же будет дальше. Лекса хмурился, отрицательно качал головой, прикладывался к бутылке с водой. Осмотревшись по сторонам, он вдруг стер несколько строк — нет, история должна была идти дальше. Он сам себя загнал в логический тупик из которого вот уже на протяжении нескольких дней никак не мог выйти. Изредка он раскрывал документ с планом, в котором была записана вся история рабыни Элфи и её хозяйки — в кратком содержании. Иногда любопытство подстегивало меня глянуть в неё, иной раз я пыталась закрыть глаза. Зачем портить самой себе удовольствие от чтения?
Лекса бесился от собственного бессилья. Ему казалось, что на него вместе с окончанием отпуска и возвращением на работу ухнул творческий кризис. Ухнул, лег годами старости на плечи, придавил грузом графомании и бесталанности, и никак не хотел ослаблять хватки.
Трюка, мне показалось или нет? — стояла уже, глядя прямо на него. У неё был спокойный, сосредоточенный взгляд. Писатель кивнул каким-то своим мыслям, навис над клавиатурой, уже готовый выдать дробное стокатто, испытать прочность клавиш, чтобы в тот же миг сникнуть.
Он изменился за последнее время и это не укрылось от моего взгляда. Он изменился — из веселого парня, улыбчивого, общительного, он всё больше и больше обращался в капризного ребенка. Раздражение, таившееся до этого под грузом усталости ринулось наружу, выливаясь — на меня, на маму Лексы, на плюшевых и уж точно ни в чем неповинных крокодилов. На всех, кроме Неё. Плюшевая единорожка теперь смотрела на меня, словно прочитав мои мысли, а я пыталась понять. Чего же больше в её взгляде? Презрения? Ненависти? Омерзения?
Ей хотелось избавиться от меня. После нашего прошлого и не самого приятного разговора, она молчала, усердно делая вид, что говорить со мной — это выше её благородного достоинства. Она обращала на меня внимание лишь в тот момент, когда я что-нибудь пыталась сказать Лексе, успокоить его, подбодрить. Фиалковые глаза, казалось, сверлили меня насквозь, желая наделать во мне как можно больше дыр, а ещё лучше — испепелить.
Стоило мне моргнуть глазом, как Трюка уже стояла. Повернувшись ко мне спиной. Её взгляд вновь был уставлен в монитор, а Лекса продолжал — через силу.
На груди у одного блестел знак Афахийской караванной кампании. Недавно умер, почему-то поняла Элфи. Вурдалак заголосил, прочищая глотку, Ланая прокляла саму себя за то, что согласилась на эту авантюру. Ей представился далекий дом — где-то там, в горах, в магической башне её ждал ворох плюшевых игрушек, интересных книг, самоцветущий сад… а она будет вынуждена сгинуть — здесь? Из-за прихоти обыкновенной рабыни, из-за чужой жизни?
Вурдалак выл, словно пел по ним обоим отходную, и невозможно было понять, чего больше в этом вое. Восторга, голода, радости или… отчаяния?
Элфи не боялась. Ей хотелось испугаться — по настоящему. Задрожать коленками, завыть, разрыдаться и со слезами на глазах, в надежде смотреть на женщину, единственную взрослую. Была бы тут хозяйка, она бы знала, что нужно делать. Хозяйка всегда знала, и потому Элфи готова была идти за женщиной — хоть на край света. Вурдалак с ближайшей колонны спрыгнул в песок. Подняв тучу пыли. Ланая вдруг почувствовала, как её ноги будто присросли к песку. Корявые пальцы чудища перебирали — пока ещё воздух, мечтая вонзиться в мясистую плоть и рвать, рвать, рвать без остановки.
Элфи глядела на них и…
Писатель вновь остановился, палец так и остался занесенным над клавишей. Гениальная идея, бывшая таковой ещё минуту назад, вдруг перестала быть гениальной. Испортилась, исказилась, обратилась уродливым набором слов.
— Слишком длинно и не интересно. Затянуто, — пояснил Лекса, будто бы для самого себя.
Он говорит с ней. С Трюкой — говорит так, что я этого не слышу. И не слышу. Что она отвечает ему. Интересно, а когда он будет говорить со мной — нас тоже окружит некое поле неслышимости? Нечто вроде комнаты для двоих? Говорим-то мы мысленно.
Лекса в последнее время всё меньше и меньше говорил со мной, будто избегал моего общества. Не торопился сунуть на верхнюю полку, отложить в сторону, скорее даже наоборот. Возвращаясь с работы, раздеваясь прямо на ходу, он включал компьютер, торопясь излить накопившиеся за день слова — на бумагу. Он не может иначе, вспомнились мне слова Дианы. Почему бы вам не держать его у себя? Закрыть на тысячу замков и спрятать от него — любую бумагу, любой карандаш, чтобы он никогда больше в жизни не написал и строчки? ОНОшница ухмыльнулась — если отобрать у человека возможность дышать, будет ли он жить? И я замолчала.
Он не писал ничего необычного, продолжая терзать историю про рабыню и хозяйку. История с каждым днём росла, становясь подробней, детализированней и… хуже? В какой-то миг мне вдруг показалось, что раньше ему удавалось писать гораздо лучше, свободней, непринужденней, что ли. А сейчас он выдавливал из себя — строку за строкой, и был доволен — всего лишь несколько минут. Он удалял всё написанное за день. За два, за неделю — чтобы начать сначала. Идеал, повисший где-то в воздухе, продолжал манить его величием слога былых строк. Он пролистывал страницы своего творения, словно хотел познать всю глубину собственного падения, а, может быть, хотел вычленить кусочек искры на еще один хороший абзац?
Он страдал — с каждым днём все больше и больше. История хотела родиться — хорошей. Она не хотела быть замечательной лишь наполовину, она не хотела родиться очередным хранителем, зависнув где-то на полпути, на полуслове, хотела поставить точку — в конце повествования. Логичную, нужную точку. Она грызла его изнутри — махровым, страшным и матерым волком. Выгрызалась изнутри, иногда принимая причудливые формы и повороты сюжета. И именно она останавливала его в тот миг, когда у него не получалось.
Лекса обхватил лицо руками, а заметила маленькие капельки пота.
— Лексий, есть будешь? — донеслось с кухни. Ароматный запах уже давно дразнил ноздри ожиданием близкого ужина. Вечер располагал — отдохнуть. Где-то позади тяжелый рабочий день, начальник, которому вечно надо, сослуживцы, у которых всегда срочно, и бесконечность — бесконечность до того, как прозвенит звонок и можно будет уйти домой. Крок как-то рассказывал мне о том, как писатель проводит свой рабочий день, ему даже удалось показать мне это — в красках. Коснулся лапой и…