Чтение онлайн

Пол был чистый и оглянулась — после меня оставались грязные следы. Я с трудом подавила желание разуться и идти в одних носках. Трюку, к примеру, такая мелочь не заботила. Через некоторое время наши следы начали сами собой исчезать, в воздухе запахло водой и лимоном.

Винтовая лестница уносила нас все выше и выше, и, казалось, ей не будет конца. Что это очередная часть бесконечного пути, а как только мы доберемся до верхнего этажа, вершины башни — там нас встретит бесконечный коридор. И мы будем идти и говорить, пока не закончится ночь. Интересно, а как только Лекса проснётся, что с нами станет? Нас вышвырнет прочь, или? Почему-то не очень хотелось проверять.

Трюка вышагивала, как хозяйка. Она не оглядывалась, словно точно знала, что я никуда не денусь. Лишь один раз она резко обернулась, когда я подошла к какой-то книжной полке и довольно грубо потребовала от меня ничего здесь не трогать.

Через некоторое время, когда мы вошли в просторный зал, я не выдержала. Молчание успел мне надоесть, обоюдное молчание, скорбное, неприятное, повисло в воздухе, всюду вея своим прокисшим духом.

— Трюка, чего ты хочешь меня?

— Помощи.

— Мне казалось, что раньше ты была больше уверена, что справишься с этой напастью разве что не в одиночку. Что вдруг изменилось, что тебе резко понадобилась моя помощь?

Мне показалось, что сейчас она вновь грубо осадит меня, скажет что-нибудь резкое, устремит свой взгляд, полный презрения в самую мою душу. Через секунду я поняла, что она борется с самой собой — её так и подмывает ответить, как я подумала.

— Ладно, — наконец, выдохнула она: — Великая Трюка попала в беду. То, с чем нам пришлось столкнуться — тварь необычная, слишком быстро развивающаяся. Не знаю, откуда она родом, но она питается из Лексы. Видишь ли, страх способен питаться страхом, это звучит вполне логично. Но этот умудряется пожирать всё — вдохновение, любовь, радость, извращая их на свой манер.

— Именно по этой самой причине он не мог писать в последние дни?

Единорожка только кивнула головой. Мне на миг захотелось приосаниться — в конце концов, меня вдруг признали нужной, необходимой в деле спасения Лексы. Может быть, именно поэтому-то Трюка меня тогда и спасла от мыши неразделенной любви? Но ведь она же тебя к ней и закинула, отозвался внутренний голос. Может, стоит погодить с выводами, узнать, что придется делать?

Я испугалась — что, если сейчас Трюка скажет, что я должна самовольно принести себя в жертву для того, чтобы спасти писателя. Я не могу этого проверить, но и не в силах смотреть потом на то, как умирает мой спаситель. Диана, её ехидный голос, хихикнул где-то на задворках сознания, вкрадчиво шепнул о том, что я буду вынуждена на это смотреть так или иначе. Буду ежедневно глядеть на то, как он исходит искрой, испаряется, и потом…

— Мы пытались ему помочь. Я перерыла все его хорошие воспоминая, пытаясь заставить их работать. Он вдохновлялся, его настроение улучшалось — всего на час. Потом страх с упоением поглощал любое хорошее начало, трансформируя в раздражение.

Я вспомнила, каким злым он приходил с работы, как старался скрыть своё раздражение, излить его — хоть как-то, избавиться от тяжкого груза — чтобы нырнуть в нирвану собственного вдохновения. Он всегда, верно, делал так раньше, а сейчас не получалось. Словно шаман, вдруг обнаруживший, что ритуалы предков, ещё вчера призывавшие духов, теперь не то что не работают, а вовсе бесполезны. Мне вспомнилась его мелочность, желание что-то изменить — вернуть картинку рабочего стола, расставить ярлыки папок и установленных игр в определенном порядке, особое поведение. Словно пытался уловить нечто ушедшее в старом, давно забытом — и это всё равно не приносило никаких плодов.

— Он будет умирать — гораздо быстрее, чем когда тратит искру. Он будет умирать, сходя с ума от собственного бешенства и раздражения, а ещё «они» будут разрывать его изнутри. Ненаписанные книги начнут либо умирать, навсегда уходя из замка, или прорвутся сквозь заслон, уничтожив здесь все, попав во власть Страха — и тогда это будут другие книги. Светлая идея исказиться. Тебе ведь говорили, на что способен человек с искрой? И на что будут способны извращенные идеи?

Нотки Дианы то и дело проскакивали в голосе Трюки. Мне в голову ненароком пришла крамольная мысль о том, что передо мной и стоит сама Диана. Плюшевое воплощение в комнате каждого писателя или художника! Незримый, вечный наблюдатель, способный в нужный момент сделать всё необходимое. Я с трудом сдержала чуть не вырвавшийся смешок — было бы очень глупо, неловко, да и Трюка бы точно не оценила.

— Ты можешь отказаться, — словно невзначай, нехотя добавила Трюка. — Ты сможешь найти себе другого донора искры — я слышала, что такие существуют. Но можешь помочь спасти того, кто когда-то сам протянул тебе руку помощи.

Она приподняла переднее копыто, глядя на меня. Сомнения, спавшие до этого самого момента, решили проснуться и осыпаться на меня градом. Трюка врёт? Вполне может, ведь проверить её слова невозможно. Трюка говорит правду? А что, если я попросту уйду? Мало ли в мире писателей? Мало ли в мире хороших людей, которые смогут обо мне позаботиться? Найду себе маленькую девочку, буду её игрушкой, а потом — потом заставлю рисовать, писать, лепить — и тогда она станет моим вечным донором. А потом, когда та иссякнет, я…

Я помотала головой из стороны в сторону. Неужели кто-то вновь влез мне в голову и надиктовывает свою волю? Может ли в этом самом замке жить отголосок мыши? Вполне.

— Если ты откажешься, то лучше уйди сама. Так ты согласна?

Я вздохнула — в который раз. Кто бы сказал, что в жизни всегда больше вздохов, чем улыбок…

***

Мир, хрустальным шаром, вознесся под самые облака, а потом рухнул на пол, но не рассыпался тысячью осколков, лишь лопнул. Кривая линия раскола проползла по миру, разделив его на день и ночь. Днём я спала, ища в себе силы для того, чтобы ночью вновь ворваться — не в сны Лексы, в него самого. Потянуть за ниточку, в миг оказаться на месте встречи, где из леса чинно и благородно, словно только что из под седла рыцаря, вышагивает Трюка, и выходит на берег, сбрасывая с себя тину и грязь, поигрывая мускулами Крок.

Вода в ванной шумела, кран старательно выплевывал из себя теплую воду. Лекса, на лицо которого с недавних пор вернулся румянец, стаскивал с меня остатки одежды — мне на миг показалось, что я вернулось в прошлое. Что где-то витает дух Юмы, что я никогда не знала никакого Черныша, никогда не видела Дианы и ужаса аномалий.

Мне было хорошо, я давным-давно хотела вымыться. Смахнуть с себя недельную усталость, всю ту грязь, что ежевечерно липла ко мне, всю ту боль, всё то напряжение. Жизнь на грани, где несколько раз моя жизнь повисала на волоске — по незнанию, глупости, по недосмотру — Трюка или Крок вовремя успевали прийти мне на помощь. Крок ругался, Трюка терпеливо поясняла, где и в чём я ошиблась. Говорят, что в жизни за всё нужно платить, и того, чем расплачиваться приходиться — никогда не хватает. Денег, здоровья, искры — и времени. Времени не хватало, его не было на то, чтобы научилась. Черныш уже успел почуять себя победителем, и рвался, рвался к замку, рвался как ребенок к долгожданной игрушке.

Шурш неподвижно и молча лежал, не приходя в себя — я больше не видела его по ту сторону обычного мира, лишь плюшевым носком на спинке дивана. Он умер, спрашивала я? Крок сжимал и разжимал большущие кулаки, Трюка бормотала что-то невнятное и я больше не спрашивала.

Его пальцы нырнули в мои волосы, шлепнулась пролившаяся капелька шампуня, в ноздри ударил резкий запах шоколада. Даже Лекса удовлетворенно затянулся. Сегодня, в выходной, я попросила его вымыть меня и он, одарив меня оценивающим взглядом, согласился.

Лекса не молчал, он говорил без умолку, с нескрываемой улыбкой. Той самой, которую я вот уже который день хотела увидеть на его лице.

Я пишу, говорил он. Пишу, представляешь? Пишу, как никогда до этого не писал. Словно где-то прорвало ту самую плотину, что сдерживала поток слов и мыслей в голове. Мне хотелось кивнуть ему в ответ, но я молчала.

Он изливал передо мной душу и всё, что накопилось с ним за последние дни. Он говорил — много и часто, пока раздевал меня, пока включал воду, пока замялся с выбором шампуня — словно только и думал о том, чтобы найти себе подходящего собеседника. Трюка говорила с ним — я видела, как приходя с работы, он проникновенно вздыхал — и садился, выдвигая клавиатуру. Та приветливо отзывалась подсветкой, жадно прося прикосновения пальцев. Сумела ли клавиатура хапнуть дозу искры, чтобы стать — живой? Не по настоящему, лишь с отголосками эмоций? Возможно.