Линка
Шрифт:
Борись же! Борись!
Я оттолкнула его от себя. ПсевдоЛекса удивленно посмотрел на меня, погрозил пальчиком, улыбнулся — ядовито и страшно — и набросился на меня уже в облике огромной дикой кошки.
Сколько раз нам приходилось отбиваться от него? Сколько раз его бесчисленные войска подходили к самым границам замка, сколько раз они прорывались — и кто-то из нас троих — Трюка, Крок или я вовремя оказывались в подходящем месте. Тогда я чувствовала себя героиней. Героиней, способной если уж и не горы растолочь в труху, так уж точно противостоять аномалиям. Сейчас одна из них пришла ко мне, чтобы взять меня — грязно и грубо. Фальшивка, подделка писателя был обнажен. Некрасивая нагота полного, ожиревшего тела, возбужденное естество тупоконечным копьём смотрело в мою сторону. Лицо искажалось, словно маска сама норовила съехать с чужого лица. Когда Черныш вновь успел принять облик писателя, я не заметила.
Поздно, говорили его руки. Поздно отбиваться. Поздно сопротивляться, слишком поздно. Где твоя одежда? Где то, что защищало тебя — от меня? Он в самом деле был нежен — и в то же время груб. Массивный, большой, сильный — его ладони тисками сдавили мои запястья.
Тише, кто-то шептал мне, тише. Сейчас всё будет хорошо. Больно не будет, будет хорошо.
И мне было хорошо.
Он проникал в меня. То, что у людей по каким-то причинном зовётся любовью, здесь, на изнанке, в лимбе искры, звалось совершенно иначе. Названия этому я не знала, потому что как можно обозвать действие, когда ты — это уже не совсем ты, когда твоё сознание вмиг делиться на двое, а чужие мысли пьяным козлом лезут в огород твоего рассудка?
Топь под ногами разверзлась, словно сам мир искры не желал глядеть на творящееся непотребство. Топь утаскивала меня в себя, как и раньше. Только сейчас — требовательней. То, чего не сумела добиться Юма, с легкостью добился Страх.
А он ведь не поглощает меня, мне казалось, что я слышу собственные мысли. Он соединяется со мной, желая — забрать мои силы? Глупости, чем плоха Трюка? Чем плох Шурш, который вот уже который день валяется плюшевым носком и уязвим? Ешь, поглощай, захватывай — сколько искре угодно, так нет же!
Крик, столь долго копившийся внутри меня, наконец, прорвал дамбу молчания и тишины — и вырвался, пошёл гулять по застенкам извечной мерзлой темноты. Интересно, меня кто-нибудь услышит? Думаю, нет…
***
Было больно. Больно, неприятно, мерзко, а я ощущала, что сколько не вставай после этого под теплые струи душа — никогда не отмоюсь. От его прикосновений, от ощущения его — на себе. А он по прежнему был на мне. Обмяк зимней теплой курткой на груди и животе, охватил ноги, бедра, промежность. Я — муха в паутине чужих сомнений. А паук где-то рядом, паук сыт и не торопится, ждёт подходящего момента — или очередную жертву? Что, если он хочет использовать меня как приманку? Вот-вот из черноты проступят очертания волшебницы и она вступится за меня. Вступиться, чтобы отбить никчемную, глупую куклу у самого страха.
Мне было смешно до слез. Разразиться бы диким хохотом — прямо здесь, прямо сейчас. Это надо же, приговаривала я себе в который раз. Ведь это надо же оказаться такой наивной, такой доступной, такой… шлюхой.
Шлюха. Слово звенело у меня в ушах, не давало сосредоточиться, звучало без остановки. Шлююююю — жужжало назойливым комаром в одном ухе. Хаааа — молодецки усмехался его собрат в другом.
Зажмуриться? Попытаться уснуть? Спишь ли, куколка, спрашивала я себя — или он меня? Его слова — полные сладкого яда лились мне в уши. Успокаивающий, мужской баритон, от которого хотелось чувствовать себя маленькой девочкой — в руках сильного. Это был голос Лексы — Страх не посчитал зазорным позаимствовать не только его образ, но и имел наглость украсть голос. А помнишь, спрашивал он, помнишь его теплые большие, сильные руки? Помнишь, каким некрасивым он был перед зеркалом, как жалко он выглядел после своей первой внебрачной ночи? Ты помнишь?
Я не отвечала, а губы предательски шевелились, норовя высказать набегающие волнами мысли заговорщицким шепотом.
Страх любил меня, если называть словами людей. Любил как хотел, грубо и нежно, срываясь от варварского насилия к джентльменской ласке. Он низвергал меня в пучины сладостного томления, чтобы через мгновение втащить в мир, полный боли — на удивление приятной. Я боялась и дрожала от страха — в чужих цепких и холодных объятиях. И мне было страшно, мерзко, противно — от самой себя. Мне нравилось то, что он делает со мной, нравилась каждая секунда, каждый миг — и стоило ему только прерваться, как всё тело отзывалось блудливым томлением. Что скажет Трюка, когда узнает? Что скажет Диана, Крок, Лекса? Я ощущала их осуждающие взгляды на себе прямо сейчас — для осуждения слов не надо. Но Трюка мне этого никогда не простит, а наша дружба, фундамент которой складывался в ссорах и неожиданном примирении, столь шаткий и хрупкий, рухнет до основания.
Ты никогда больше не подойдешь к нему, шипит Трюка. Рог ярко светится, обещая лишь неприятности. Крок в растерянности — он никак не ожидал от меня чего-то подобного. Будто это я лично всю свою жизнь гонялась за Страхом, чтобы он овладел мной.
Тише, куколка, тише. Ничего страшного не произошло. ПсевдоЛекса умел успокаивать. Мягкое прикосновение чего-то к волосам — он гладит меня, жалеет несчастную дурочку, вот-вот начнёт укачивать и шептать на ухо всякую ерунду. Хорошая, красивая, люблю, выходи замуж…
Я содрогалась каждый раз, как Страх касался меня — содрогалась и всхлипывала. Мне казалось, что я человек, что я лежу в постели под теплым, бархатным одеялом. Приподними его — и увижу собственную наготу. А ещё лучше ничего не приподымать, а закрыть глаза и лежать дальше. И скрючиться, стать маленьким живым комочком, свернуться калачиком.
Мягкое тепло разливалось по всему телу.
Ты же знаешь, вкрадчиво говорил он, ты же знаешь, что иначе бы ты не стала говорить со мной.
Не стала бы, молчаливо соглашаюсь я. Отходила бы плетью по спине, вдоль спины и пониже, и ещё где-нибудь. Потому что ты — враг. Потому что ты — злостный убийца, что пришёл сюда под покровом маленького милого существа, чтобы превратиться… в того, в кого превратился. Мои губы еле шевелились, а я ощутила его прикосновение — руку? — у себя на бедре. Теперь ему уже не хотелось властвовать надо мной, ему хотелось говорить. Его больше не заводила моя глупая покорность, моя собственная страсть, спавшая до этого в глубинах души. Думаешь, Лекса всю жизнь хотел любить куклу? Тот, который сейчас рядом лежал со мной — хотел. Всю жизнь, наверно, только и думал, где бы найти кусок пластика посговорчивей, а тут как раз я…
Я — враг? Я вдруг — и враг? Его удивлению не было предела. Настоящему, не театральному. Словно вдруг кто-то сказал смертельному вирусу, что он, де, людей собой убивает, а тот впервые об этом услышал. Засмеется? Если он только засмеётся…
Страх не засмеялся. Я не враг. Я…
Аномалия, шепчу я. Аномалия, принявшая облик милой зверушки. А теперь ты вырос, стал большим, теперь с тобой так просто не сладить, теперь тебя не сунуть в вырез майки, не укрыть за…
Я — не враг, настойчиво повторил он. Мягкое одеяло было приятным на ощупь, хотелось нежиться под ним целую вечность. И пусть, никакого одеяла нет, пусть… пусть меня потом осуждает, кто угодно.
Тогда кто ты? Заблудшая аномалия? Эмоция извне, пришедшая отравить моего писателя? Мне так хотелось сказать, что Лекса — мой и только мой. Все остальные — лишь придатки к нему со мной. Страх никак на это не отреагировал. Казалось, он вообще не понимает, о чём я говорю.
— Они обманули тебя. Они рассказали тебе, что я — враг. Что нет ничего ужасней на свете, чем Страх пришедший извне? Что Страх-гость — это хорошо, а Страх хозяин хуже любого паразита?
Я прикусила язык. Неужели я где-то случайно обмолвилась об этом? Или рассказами Трюки про то, что питаясь искрой человека, взамен мы получаем некоторые его знания? Быть может и с моим собеседником точно так же — он выхватил кусок из моей памяти, переварил его — и выдал прямо мне перед нос. Слушай, смотри, мол, дивись!
— Но почему же твоя наставница, эта синяя рогатая лошадь, почему она не рассказала тебе о том, что страх равен любви? Что он не отравляет, а заставляет чувствовать — иначе? Я — отрава? Яд, который приплыл на волнах и теперь зальёт вашего звезду по самую макушку? А он, верно, будет ходить под себя по ночам. Почему же тогда радость — не отрава? Радость, гнев, боль — почему бы не прогнать их метлой? Прочь из нашего идеального дома. Оставим только то, что нравится нам самим!
«Человеком нельзя управлять как куклой, маленькая» — кто это сказал? Когда это сказали? Кажется, будто бы с того момента прошла целая вечность. «Человек не кукла, а своевольная марионетка — знай за какие ниточки дёргать и он сам побежит.»