Чтение онлайн

Трюка не переспрашивала. Хотела, наверное, но не переспрашивала. Сверлила меня своими глазами-буравчиками, будто надеясь, что я передумаю. Дом вздрогнул. Трюка даже не шелохнулась, а у меня пол заходил под ногами.

— Отдай. Его. Мне.

Не отдам, поняла я. Пусть делает всё, что захочет, а не отдам. Костьми лягу, а собой заслоню. Она будет использовать его, будет играть им, как куклой. Вести у себя на поводу.

— Черныш был прав, — вырвалось у меня. Я удерживала Лексу одной рукой, вторая взвилась, чтобы в тот же миг опутаться шнуром хлыста. Единорожка сделала шаг в мою сторону — хлыст в тот же миг змеей взвился, угрожающе зашипел, щелкнул — где только места хватило для взмаха на узенькой-то кухоньке.

Алый клинок рубанул наотмашь. Грозное оружие, коим я собиралась наказывать, разделилось надвое. Отрубленным хвостом свернулся кончик хлыста. Я подняла глаза, чтобы посмотреть в глаза своей противнице. И меня в тот же миг обуял непередаваемый ужас.

На меня наступало… нечто. Нечто до невозможности огромное, большее, древнее. Сколько тебе лет, Трюка, невинным вопросом звенел воздух. Много, ухмылялся ей метко брошенный ответ. Неумолимая и безмолвная, она бросилась на меня. Скрутила синим смерчем, стянула, выхватила из рук остатки хлыста. «Отдай!» — свистело в ушах, а я держала писателя ещё крепче. Не писателя уже даже, не мальчишку — в моих руках была сила. Искра, перед которой и сама Трюка уже кажется не такой великой и могущественной. Так вот зачем он ей? Стать сильнее. Жадная до искры лошадь!

Первая пощечина коснулась моей щеки, качнула голову в сторону. Вторая, кажется, чуть не снесла её с плеч. Захотелось завыть от боли. Ослабли руки, выпустили карапуза, стали свободны. Меня приподняло над полом — прямо за глотку — я вдруг поняла, что задыхаюсь.

— Пре…

— Забавно. Забавно, что в предательстве меня обвиняет та, кто поспешила раздвинуть ноги перед Страхом. Посмотри мне в глаза, маленькая. Посмотри…

Я зажмурилась, но она своей силой рывком раскрыла мои веки. Сирень её глаз в миг образовалась в черную, липкую мглу. Жидкой грязью она обвалилась мне на плечи, норовя утянуть в бесконечность мрака. Умираю, поняла я. Умираю — и вспомнила, как хотела жить там, сидя в душном шкафе. Трюка молчала. Вся ненависть, злость, обида, каждый упрёк обвалились на меня. Червями они ползли по моему неподвижному телу, норовили сунуть свои мерзкие хвосты в глаза, рот, уши. Я закричала. Меня съедят, поняла я. Съедят, ничего не оставив. Вот, значит, как это происходит. Не больно, совсем не больно, вот только меня разрывало на кусочки. Весь ужас происходящего касался меня нежной рукой, гладил по голове, ласково звал за собой. Скоро всё закончится, не сопротивляйся, просто подчинись — и всё закончится быстро.

Не хочу быстро, вообще никак не хочу.

Меня выплюнуло. Мир дрожал, с потолка крошкой летела побелка, опасно раскачивалась люстра — на полу валялись ошметки какой-то тарелки. Разлитая каша размазалась по полу, кастрюля с ней покоилась на другой стороне кухни.

Наверно, вот что чувствует леденец, когда его выплюнут изо рта. Кииислятина, проговорит детский голос и скривит мордочку. Никто не кривился. Трюка уходила медленно и не торопясь. Лекса гордо, словно генерал, восседал на её спине. Маленькие ручки крепко вцепились в гриву, как в гарант собственной безопасности. Хочется встать, а сил уже нет. Закрой глаза, попросила я саму себя. Закрой пожалуйста. Так будет не страшно умирать…

Мир дрожал. Казалось, дом серьезно заболел и теперь его шатает из стороны в сторону. Того и гляди рухнет, осыплется, оставив в напоминание о себе груду битого кирпича. Квартира пустовала.

Подняться не было сил. Я умираю? Хотелось бы знать. Тарелка с кашей валялась на полу рядом со мной, белесая жижа разливалась по полу, валялся раскрошенный в клочья детский стул

Мне было странно, страшно и смешно. Странно, что я ничего не смогла противопоставить Трюке, даже защититься от её нападок. Неужели её искра настолько сильнее моей? Страшно мне было от того, что, кажется, Смерть в самом деле была где-то неподалеку. Дом развалится, осознавала я, ещё немного — и он не выдержит. Рухнут все воспоминания разом, уйдут в небытие — и что будет тогда? Я не знала.

Хотелось смеяться. Кто же знал, что я кончу свою жизнь вот так? Великая агент ОНО, исполняющая просьбу самой Дианы, служка Страха, которой следовало быть более осторожной, и просто кукла сейчас бессильно валяется на полу.

Мне верилось в спасение и не верилось в то, что Трюка действовала сама по себе. Мне казалось, что это безумие — одно из тех наваждений, что одолевали меня здесь. Посмотреть туда, дотронуться до того…

Она придёт, верила я. Одумается, поймет ошибку и не бросит, просто не может бросить, она не предательница. Мне вспомнилось, как именно обвинение в предательстве мне хотелось высказать ей в глаза больше всего на свете, и смутилась.

Страх был прав. Прав во всём, а я, как обычно, наивно глупая дурочка. Кукла — слово само легло на язык. Мной играются все. Мной игралась беспечная хозяйка, потом меня крутила, как хотела Повелительница Тьмы Юма, а теперь — хотелось горько ухмыльнутся и залихватски мотнуть головой, — какое унижение, теперь мной играется плюшевая игрушка Трюка. Аномалия, говорил мне Страх, а мне хотелось убежать в крохотный мирок собственных надежд и неверия. Там тепло, там светит солнце, там Шурш жизнерадостен и невредим. Там Трюка — улыбается, а не смеряет всех холодным расчетливым взглядом.

Тарелки посыпались на пол, огласили комнату дружным трезвоном. Где-то в другой комнате рухнул, не выдержав дикой качки, шкаф.

Каша, мне показалось, поползла в другую сторону — дом накренился, а она усердно ползла вверх по гладкой поверхности линолеума. Приподнялась, приняв причудливый облик любопытной змейки, поозиралась мордочкой по сторонам. Галлюцинации? Слово незнакомое, выползшее из недр сознания, показалось мне смешным, и я улыбнулась. Умру, так хоть с улыбкой!

Каша почернела — словно некто в миг добавил в неё чернил. Обратилась грязной кляксой, начала разрастаться, в миг скользнула ко мне вязким, ароматным щупальцем. Ну, кто у нас там был? Заяц, как идеальное представление о зиме и дне обновления? Востроносая и дерзкая девчонка, которой я дозарезу в куклах понадобилась? А теперь вот и каша — не иначе как самая идеальная каша из тех, что можно себе вообразить — она-то прикончит меня быстрее, чем рухнет весь дом по кирпичику. Веселье продолжалось, сил хватало только на то, чтобы улыбнуться. Я умираю? Да нет, просто валяюсь никчемной колтушкой — но скоро, скоро мной таки закусят! Юма, верно, в своём личном аду для аномалий от зависти и злости желчью исходит, ядом брызгает. Это надо же — мной сегодня закусит…

— Лежим, значит, — спросили у меня, и я не сразу поняла, кто говорит. Сгусток каши навис над моим лицом, словно примеряясь, за что лучше кусать — за нос или за губу? Я зажмурилась — то ли от страха, то ли от желания не видеть разинутой пасти — пасти? — того, кто сейчас поглотит меня.

Вязкая, противная, липкая до отвращения масса шлепнулась мне на лицо, растекаясь по всему телу — стремительно, торопливо, по-хозяйски. Вот и всё, подумалось мне, вот и всё…

Руки дернулись, словно в конвульсиях и в тот же миг налились силой. Где-то внутри меня — или рядом со мной? — устало вздохнул знакомый голос. До обиды, до боли, до счастливого восторженного визга.

— Тебе не удалось, я понимаю, не удалось. Непросто, она сильная, умная, очень-очень умная — Страх, казалось, успокаивал меня. Винился в том, что раньше не пришёл на выручку, клялся в том, что спешил со всех своих отростков густой тьмы — и мне на помощь!

Тело наполнялось силой, вновь подчиняясь мне и в то же время — кому-то другому. Доспех, облепивший меня с ног до головы, бесстыдно исследовал меня, щупал, осматривал, прикладываясь холодом льда к больным местам, норовя залечить раны и унять боль.

Страх обтягивал меня, заключая в кокон своей свободы.

— Надо уходить, — почти елейным голосом пояснил он мне, когда я вновь оказалась на ногах. С потолка сыпалась пыль. Дом заревел, разваливаясь на части, откуда-то сверху — в окно это было видно, ухнули несколько кирпичей. Прогрохотав, цепляясь за все, что только можно, словно ища спасения, по пологой стене покатился жестяной балкон, роняя в падении горшки с цветами, доски, коробки.

Покачиваясь, словно как тогда, когда я оказалась в теле Мари, я выскользнула в дверной пролёт. Скользнула взглядом по лифту — его раскрытые двери манили, обещая скорое отправление вниз. Слишком скорое, суховато подметил Страх. Бежать вниз, предположила я — прямо по ступенькам? Мне вспомнились десятки и сотни, может быть даже тысячи лестничных пролётов, прежде чем мы взобрались сюда. Не успеем, подумалось мне. Спасибо тебе, Черныш, что пришёл на помощь, но — неуспеем.