Чтение онлайн

И опять они долго идут и молчат. Все трое идут и молчат. Каждый о своем и все об одном им общем...

«И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды... Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать? А годы проходят — все лучшие годы!»

...Да, все верно, все верно, думается ему, все верно. Видимо, во все времена общечеловеческое — одно и то же. Вот он ехал — стремился сюда, на эту вот — далекую, романтическую и загадочную целину, теперь тут, попал в хорошую бригаду, к отличным, добрым парням, в работу начал втягиваться, получается, — а...

А и опять будто что-то в жизни не так, опять хочется и еще чего-то, неизвестного, опять кажется, что настоящая жизнь, в полную силу — какая-то она, должно быть, другая, и что она, может, и не тут вовсе для тебя, а где-то еще, в каких-то иных местах или иных обстоятельствах, и, бог знает, какого там содержания или как там еще... Вот же идут они трое: ночь, степь, пшеница какая вокруг (ради нее ведь и приехали все сюда!), звездное небо, тихо, хорошо, поют божественные стихи, и ему хорошо сейчас, как никогда. А в то же время... в то же время будто чего-то главного все равно нет и нет, и от этого — опять тот же голод, давнишний душевный голод, особенно острый именно вот в такие минуты, в такие часы... И некому, некому, всегда ему некому об этом сказать. Некому...

Минуют центральную усадьбу. В клубе еще слышна музыка, но они не идут в клуб. Непаханым полынным пустырем, перейдя ложбину, поднимаются к своему стану, метрах в трехстах от Аята.

— Что-то нынче даже к девчатам неохота идти, — буднично говорит Степан. — Наверное, сделаю выходной.

Степану лет двадцать шесть — двадцать семь. Парень он серьезный, глубокий. Но и девчат тоже он не обходит, и те, по всему видать, охотно жалуют его. Но нынче нет у него охоты идти к своей почитательнице в женское общежитие...

Ну а им с Петром... У Петра — жена и дочка в Гуляйполе. А он, Максим, наверное, и пошел бы сейчас куда — так идти просто не к кому.

...Да-да-да, так ведь оно и бывает, так и бывает: и хорошо тебе, и друзья рядом, а — «и некому руку подать»...

И он знает, он знает: и тебе тоже, друг мой, бывает такое, и тебе тоже. Наверное, все мы, люди, переживаем похожее, и всем нам, каждому в свое время, бывает и одиноко и голодно без Кого-то еще...

Степан ушел в вагончик спать. А он и Петро все стояли на улице и курили. И не хотелось им уходить, обрывать эту ночь.

— Айда к Аяту, посидим малость, — предлагает Петро. — Шось не хочется в коробок забираться.

Прошли травянистый пустырь, сели над крутым обрывом к Аяту. Речка — внизу, изогнутая дугой, вода черная. Темный, с серебряным отсветом листвы стоит по берегам тальник. И время от времени кричит там, внизу, какая-то птица.

— В школе учили все эти стихи? — спрашивает Петро.

— Что в школе, а больше — так, само запоминалось.

— Да... Я, можно сказать, первый раз в жизни и слышал, чтоб так вот, час целый, стихи... Хорошо ты говорил, молодец. ...И все это у него, у этого Лермонтова, — все у него как про одно. Верно?

— Так душа поэта — одна.

— Богач, говоришь, был?

— Богатый. Бабка богатая была. А он — один внук.

— Значит, и богатые разные бывают...

— Разные...

— Сколько, ты говоришь, он прожил?

— Двадцать семь.

— Мало. Рано убил он его. Как его, этого..?

— Мартынов.

— Да, Мартынов, гад этот. Такого человека! Сколько б еще мог написать!

— А Пушкин.

— Да ж: и Пушкин... Ну-ка, еще раз, вот те, что в клубе — про смерть Пушкина.

— Все что ли?

— Давай все.

И он читает Петру, еще раз в этот вечер, от начала и до конца «На смерть поэта».

— Я б вот эти последние, — помолчав, с гневом говорит Петро, когда он кончил, — что п р о п о т о м к о в, на небе огненными б буквами написал, на все века. Чтоб каждый гад знал, что это и ему тоже! ...Давай, Максим, еще что-нибудь, а? Разбередил ты меня. Знаешь небось?

— Немного знаю.

— Тогда давай. Выспимось, успеем.

— ...Поэма у него есть, про маленького монаха. Я в клубе там как-то и не дошел до нее. Большая только.

— Хай! Тем лучше. Хоть раз послухаю.

— Если только не забыл какие места.

Петро сидит, обхватив колени руками, смотрит с обрыва вниз, в черный Аят, — приготовился слушать. И он сам тоже обхватил колени руками, тоже смотрит то вниз на черную речку, то в ночную даль луговой степи по ту сторону Аята, то на темное небо. Тихо; и время от времени покрикивает внизу в тальнике та неизвестная птица...

Там, в клубе, во время доклада он не мог — не получилось бы так вот читать; там, со сцены, перед полным залом, когда доходило до стихов, он вольно или невольно должен был больше брать на голос, больше декламировать.

А тут не было ни зала, этих сотен устремленных на него глаз, ни его собственного волнения. Тут они просто сидели ночью вдвоем на траве над обрывистым берегом Аята и он пересказывал Петру — и еще раз себе — стихами поэмы трагическую судьбу маленького гордого горца.

И как легко, как хорошо и в удовольствие, и с каким настроением читалось сейчас ему!..

...И в то же время он чувствовал и осознавал, что в этот вот час, в эти минуты, во всю эту ночь происходит нечто большее, чем простое чтение стихов. Он выступал в клубе, прочитал Петру еще раз «На смерть поэта», читал сейчас «Мцыри» — и этим самым как бы рассказывал своему Галушко и что-то о самом себе, может, даже — самое потаенное свое, самое глубинное; он как бы раскрывал сейчас перед ним, перед Галушко, и собственную душу свою.

Наверное, душу все того же, оставшегося там, вдали-вдалеке, того деревенского мальчишки, который не раз плакал, бывало, перечитывая наедине вслух эту потрясавшую его поэму...

Вот и теперь тоже.

Начал он со спокойного, размеренного повествования, может, даже излишне размеренного, специально для Петра, чтоб было ему все понятно; но по мере чтения сила стихов, сила чувств быстро взяли свое — и он читал уже с тем волнением и страстью, с какими читал, бывало, и наедине, — читал, ничуть не стесняясь Петра и не стыдясь — через сопереживание судьбе далекого горца как бы открываться и самому до конца: