Чтение онлайн

Союзники торопились с открытием Второго фронта в Нормандии, и Гитлер не преминул поделиться своими соображениями по поводу германских перспектив на Западном фронте:

– Вторжение вполне может состояться, но совершенно не обязательно, что оно на самом деле состоится! Если союзники окончательно потеряют разум и высадятся во Франции, я пришлю вам достаточно танковых дивизий, чтобы нанести врагу решительное поражение. Я брошу в бой новые истребители – не меньше тысячи боевых машин. Я уже отдал приказ усилить флотилии нашего подводного флота. Так или иначе, но захватчик будет наголову разбит.

Приблизительно в таком же духе высказался Йодль. В доверительной манере он сообщил Шпайделю, что Роммель «подцепил в Африке странный вирус прежде совершенно не свойственного ему пессимизма», и как будущий начальник его штаба генерал должен «приободрить упавшего духом командира». Йодль, который так и не сподобился своими глазами увидеть пресловутый Атлантический вал, считал еще не начавшуюся «операцию вторжения» уже выигранной – Кейтель был такого же мнения! Гитлер и Йодль были уверены в том, что пропагандистский прессинг Геббельса по поводу «неслыханной мощи Атлантического вала» уже ввел противника в заблуждение так же, как министр пропаганды уже один раз запугал мировое сообщество неприступностью Западного вала во время кризиса 1939 года. Гитлер и Йодль очень много и с преувеличенным энтузиазмом говорили об оружии возмездия – крылатых и баллистических ракетах «Фау». Гитлер даже утверждал, что «это оружие повернет ход войны вспять, а боевое применение ракет должно иметь такие разрушительные последствия для Великобритании, что Черчилль сам запросит пощады и приползет на коленях с мольбами о мире». С помощью «Фау» Гитлер и ОКВ предполагали обстреливать не только базы снабжения в самой метрополии, но и опробовать новое оружие в ходе отражения союзнического вторжения в проливе Ла-Манш.

При вступлении в новую должность Шпайдель получил от своего предшественника генерала Гаузе исчерпывающую информацию о том, что Роммель считает войну проигранной, и вторжение будет развиваться по опробованному в Сицилии, Салерно и Неттуно сценарию: абсолютное господство в воздухе, многократное превосходство по танкам и артиллерии и эффективная поддержка с моря. Маршал поручил генералу Гаузе поразмыслить над проблемой: каким образом можно завершить войну на западе до всегерманского коллапса?

5 мая я выехал из Парижа в располагавшееся в нижнем течении Сены местечко Ла-Рош-Гюйон. Здесь в старинном родовом гнезде герцогов Ларошфуко, утопавшем в молочной белизне цветущих садов, находилась штаб-квартира генерал-фельдмаршала Роммеля. Маршал принял меня в огромном кабинете. За годы африканской кампании я привык видеть его в примитивной и даже убогой обстановке, поэтому на меня произвел незабываемое впечатление разительный контраст между богатыми интерьерами замка и запечатлевшимися в памяти картинами походного быта – Роммель в продуваемой всеми ветрами палатке, Роммель в открытом штабном вездеходе посреди пустыни, Роммель на передвижном КП… Видимо, неприкрытое удивление легко читалось в моих глазах. Роммель как-то по-домашнему улыбнулся и произнес:

– Несколько уютнее, чем под Тобруком или Эль-Ала-мейном. Вы не находите?

– Так точно, герр фельдмаршал. Но думаю, что забот от этого не убавилось.

– Да, да, вы правы…

Мой взгляд скользнул по гигантским гобеленам и задержался на впечатляющем своими размерами письменном столе – сидя за этим столом, Людовик XIV одним росчерком пера отменил Нантский эдикт, а вместе с ним и все причитающиеся гугенотам привилегии…

Потом мы подошли к высоким стрельчатым окнам кабинета. Под ногами весело возилась четвероногая любимица маршала – собака неопределенной породы по кличке Эльбо – а мы молча любовались открывшимся видом живописной излучины Сены между Верноном и Мантом. Это была ликующая симфония весны – буйство красок, тончайший букет ароматов полевых цветов, уже созревающих вишен и цветущей жимолости. Река величественно несла свои воды мимо скалистых обрывов правобережья и исчезала среди зеленых лугов, полей и садов бескрайней долины. С террасы под окнами замка поднимался тягучий пьянящий дух от изнемогавших под лучами полуденного солнца кроваво-красных роз. Веселый бог Пан [28] шествовал по благословенной земле, «La douce France!». [29] К маленькой лохматой Эльбо присоединилась крупная породистая охотничья собака – неизменная спутница маршала во время частых прогулок по окрестностям замка. Я только было собрался произнести что-нибудь соответствующее торжественности момента, как раздались простые и проникновенные слова маршала:

– Как я люблю эту страну…

Потом он энергично потряс головой, как бы отрешаясь от умиротворяющей гармонии окружающего мира, провел руками по сразу ставшему жестким лицу, резко повернулся ко мне и спросил:

– Как все происходило в Италии?

Я рассказал маршалу о боях под Кассино и о сражении за плацдарм Неттуно, обо все возрастающем превосходстве союзнических ВВС и о «дорогах смерти», в которые вражеские штурмовики превратили все коммуникации, ведущие к итальянскому фронту. Я долго говорил о массированном применении бомбардировочной авиации при взламывании наших позиций, о деморализующем воздействии дальнобойной корабельной артиллерии противника в боях под Анцио и об обескураживающих «новинках» инженерных и десантных средств союзников, применявшихся в битве за плацдарм. Маршал внимательно слушал о граде бомб, гранат и снарядов под Кассино и об изрытом воронками поле боя, напомнившем мне 1-ю мировую войну. Очень многие в Италии задавали себе один вопрос – как же мы справимся с ожидаемым вторжением на Западе, если не можем ликвидировать сравнительно небольшой плацдарм в Неттуно?

С каждой минутой лицо маршала становилось все мрачнее. Наконец, он не выдержал и воскликнул:

– Я же говорил фюреру о том, что в Южной Италии прольется немало крови. Если бы мы сразу отошли к Флоренции, а потом закрепились в Северных Апеннинах перед долиной По, только тогда можно было остановить отступление и спасти фронт. Это нужно было сделать полгода тому назад, если еще не раньше.

После некоторой паузы я спросил у него, как обстоят дела с Атлантическим валом. Тут он окончательно помрачнел и произнес:

– С Атлантическим валом? Для начала – это не совсем «вал»! Судите сами – по-настоящему мощные укрепления построены только вдоль Английского канала. Но здесь они и не собираются высаживать десант. Когда я только приехал и отправился в первую инспекционную поездку, я испытал потрясение от того, как ничтожно мало было на самом деле здесь сделано. Несколько крупных фортификационных сооружений – да, это есть, но в целом – это самая заурядная система линейных укреплений без эшелонирования в глубину оборонительных порядков. Все опорные укрепления разнятся по силе и располагаются на большом расстоянии друг от друга, преимущественно в устье реки и в естественных гаванях так, что не может быть и речи о перекрывании секторов и огневом взаимодействии дотов и дзотов. На незащищенных пространствах между ними нет абсолютно ничего! Только несколько открытых позиций береговой артиллерии, которые будут уничтожены первым же бомбовым ударом. Так что я не строю никаких иллюзий по поводу наших ближайших перспектив. Если мы не используем единственный шанс и не опрокинем противника в первые же несколько часов после высадки, когда он согласно теории всегда бывает слаб, и позволим ему захватить плацдарм, значит потерпим поражение, а вместе с ним безоговорочно проиграем и всю кампанию.

Да вы и сами увидите состояние наших дел на побережье во время поездок. Обратите внимание на то, что происходит под Каном в низовьях Орна: я вынужден снимать с позиций боевые дивизии и переквалифицировать их в бригады землекопов и строителей. Везде, где только можно, мне приходится импровизировать, чтобы хоть чуть-чуть «заштопать дыры» и эшелонировать оборону – минируем проходы на танкоопасных направлениях, строим заграждения из колючей проволоки, устанавливаем надолбы и противотанковые «ежи»… Одним словом, проводим противодесантные мероприятия и запасли несколько малоприятных сюрпризов для союзников. Но, увы, это не вал! То, что мы имеем, нельзя назвать «неприступным валом», уж поверьте моему опыту…

Но самое страшное, что я ничего не знаю о противнике. Как вам это понравится: с января мне удалось получить один-единственный аэрофотоснимок британских портов. Не удивляйтесь, но к моему величайшему разочарованию, нам приходится довольствоваться противоречащими друг другу донесениями агентов. Но я знаю, я чувствую, что враг на подходе! Вспомните Тобрук: я знал, что все задуманное удастся осуществить и сработают все мои уловки. А через несколько месяцев под Эль-Аламейном я не сомневался, что битва за Африку проиграна – я чувствовал это. Если вы спросите, что подсказывает мне мой внутренний голос сейчас, отвечу – ничего хорошего…

Мы продолжали стоять у окна с видом на долину. Стояла неимоверная жара. Внизу под нами развалились на террасе обе собаки Роммеля. Они лениво нежились на солнце и беспокойно поглядывали в нашу сторону, когда хозяин слишком уж повышал голос. Маршал сделал короткий шаг в мою сторону и взволнованно спросил:

– Кох, вы отдаете себе отчет в том, какой будет воздушная обстановка, когда закружится вся эта карусель? Это будет не просто превосходство и даже не подавляющее превосходство – в небе над Францией нам предстоит пережить тотальное господство ВВС противника. Мне доложили, что во Франции примерно 800 наших самолетов, во всяком случае именно такую цифру назвал главнокомандующий люфтваффе Шперле. Вроде бы будет переброшено еще сколько-то эскадрилий. Скажу вам откровенно: поверю в это только тогда, когда своими глазами увижу пролетающие над этим замком истребители люфтваффе! Одному Богу известно, сколько же самолетов из этих 800 на самом деле готовы к бою. Ну, а численность воздушного флота противника составляет 25 000 машин, из которых 12 000 могут быть немедленно брошены в бой! Есть чему ужаснуться, только к началу операции это соотношение сил еще больше изменится не в нашу пользу.