Чтение онлайн

Старик встал со скамейки, развел руками и с неподдельной горечью сказал:

— Глянь, что нажил. Ничего! Гол как сокол.

Помолчав, но так и не дождавшись ответа, он успокоился и опять заговорил торопливо, заученно:

— А вы не извольте гневаться. Ведь что я дома сижу, так на то и зима. Зимой какая работа, зимой скотина по дворам. Я, как во всех бумагах прописано, читали ведь, здешний пастух. Летом в поле, зимой — на печь, и сплю как медведь. Уж такая натура, куда от нее?!

И тут вдруг резко, вдруг, с грохотом — настежь распахнулась входная дверь. На пороге показались бравые молодцы в черных шинелях и с тяжелыми длинноствольными ружьями наперевес. Человек шесть. Пластуны. СОО.

— Стоять! — заорал один из них, первым заходя в горницу.

Егор вскочил, схватился за карман… да передумал, поднял вверх руки и застыл.

В избу вошел еще один пластун — но не с погонами, а в эполетах. Шинель на нем была добротная; бобровый воротник…

— Гражданин обер—вахмистр! — один из молодцов вскинул руку к фуражке и лихо козырнул.

— Сам вижу! — перебил его вошедший.

Затем он вышел на середину избы, с улыбкой посмотрел на старика и четко, с расстановкой сказал:

— Ну, дед, доигрался. И пойдешь ты теперь к бабке—покойнице. Михайла!

В избу втолкнули крепкого еще мужика в армяке и высоких городских сапогах. Мужик, насупясь, старался ни на кого не смотреть. Старик повернулся к нему и сказал:

— До лета ты доживешь.

Михайлу эти слова не задели, зато обер—вахмистр выкрикнул:

— Оба! К стене!

Старик, а за ним и Егор послушно подошли к стене и стали к ней лицом. Старик уже начал было поднимать руки, но тут Михайла сказал:

— Гражданин обер—вахмистр, здесь.

— Да? К другой!

Старик и Егор перешли к другой стене и встали, опираясь на нее поднятыми руками.

— Давай! — приказал обер—вахмистр.

Пластуны, помогая себе ружьями, принялись отдирать доски, которыми была обшита стена… и на пол посыпались игрушки; новенькие, только что из—под ножа — лошадки, медведи, барыни, гусары. Пластуны топтали игрушки сапогами, рубили саблями — деловито, основательно, в полном молчании. Когда же все найденное было порублено в мелкий щеп, обер—вахмистр, кивнув на соседнюю стену, спросил:

— А там что?

Михайла отрицательно покачал головой.

— Ну что ж, — сказал обер—вахмистр, — и то хорошо. Эй, Селиван!

Старик отошел от стены. Один из пластунов заломил ему руки за спину, связал их веревкой, подтолкнул к двери… И, указав на Егора, спросил:

— А с этим как?

Селиван задержался у двери.

— Я этого малого знать не знаю, — сказал он. — Зашел; дай, говорит, погреться. Отпустите его!

— Сейчас, сейчас, — не стал спорить обер—вахмистр. — Обыскать!

Стоявший рядом с ним пластун залез Егору в карман полушубка, достал оттуда пистолет, рассмотрел, взял себе. Залез во второй… И подал обер—вахмистру медальон.

— Ого! — присвистнул обер—вахмистр. — Да это даже не игрушка! Тут за одно ношение, и то кандальная статья. Где взял?!

Егор молчал. Как так? Ведь медальон остался у старухи. Ведь он же отдавал…

— Молчишь? — недобро усмехнулся обер—вахмистр. — Ну ничего, потом заговоришь. Взять!

Егору тотчас заломили руки. А обер—вахмистр, оттолкнувши Селивана, вышел во двор, лениво повалился в розвальни, сказал:

— Миките быть за старшего!

Потом толкнул Михайлу в спину, приказал:

— Гони! — и вскоре скрылся за холмом.

Микита — мрачный пожилой десятник — вывел Егора и Селивана на улицу и тут же вернулся во двор помогать товарищам. Разбившись на две команды, пластуны толстыми веревками зацепили по бревну, что выступали на углу сруба, и потащили в разные стороны. Бревна подались, поехали — сруб затрещал и осел.

— Так, хорошо! — крикнул стоявший на углу Микита и перекинул веревки на следующий венец. — Полегче! Солому не порушь! — и с опаской посмотрел на покосившуюся крышу.

Пластуны вновь принялись тащить. Венец не подавался; служивые кряхтели, поругивались, лица их от напряжения налились кровью. Щека у Селивана болезненно дернулась; старик обреченно вздохнул и спросил:

— Тебя как звать, малый?

— Егор.

— А, Егорша. Ты, это… от Терешки будешь?

— Нет, я сам по себе, — осторожно ответил Егор.

— Э… раз! Э… раз! — кричал Микита. — Стой, дьяволы! Куда?!

Однако было поздно. Пластуны рванули что было сил, и на этот раз изба развалилась окончательно. Сруб раскатился, рассыпалась крыша; протыкая солому, торчали к небу голые стропила; над развалившейся постройкой клубилась густая рыжая пыль.

— Что это? — испуганно спросил один из пластунов.

— Что, что! — передразнил Микита. — Печь завалили, вот что. А надо было с крыши начинать. Теперь вот поди разбери! — и в досаде плюнул на снег.

Пластуны побросали веревки, подступили к развалинам и стали ловко, без лишней суеты раскатывать бревна. Селиван сокрушенно покачал головой и сказал:

— Ну, дожили! А начиналось хорошо. Всем — землю, волю всем. Придешь на сходку, крикнешь… А теперь? И то нельзя, и это. Чуть что, сразу в острог.

Егор молчал, смотрел, как пластуны деловито сортировали разоренную постройку: солому в одну сторону, бревна получше — в другую, поплоше — в третью, а доски и прочую мелочь бросали в общую кучу, которую уже успели поджечь.

— Вот взять меня, — опять заговорил старик. — Чем виноват! Игрушки режу. Смех! В Ту Пору б я… Ну а теперь Верховный Круг издал указ: всяк, кто в сей трудный для державы час уходит от насущных нужд…

Но тут его окликнули:

— Дядь Селиван!

Старик оглянулся. Двое пластунов в сомнении ворочали бревно, а третий спросил:

— На баню сгодится?

— Нет, там одна труха внутри, тепла не удержит, — ответил старик. — Вы лучше вон то возьмите.

Негодное бревно полетело в огонь. Селиван пристально посмотрел на Егора и, помолчав, сказал: