Чтение онлайн

Красивыми кажутся Залесову эти слезы матери, снаряжающей дочку в длинную дорогу. Он прячет глаза, поняв всю торжественность того, что совершается, и еще поняв, что сам он не имеет никакого отношения к этой минуте, к этой девушке.

— Эге, голубушка, это уж никуда не годится! — сердится тетя Лиза. — Кто же теперь отдает замуж дочку со слезами? Не к лютой свекрови отдаешь.

Стасе уже тридцать восемь, но выглядит она моложе. Красота ее фигуры, глаз, рук будто впервые открывается Залесову. «Как же это я раньше-то не видел?» — удивляется он.

Ему хочется взять ее за руку, увести в темный тихий сад и походить, вспомнить все, попросить прощения. Но это невозможно. Залесов, незаметный, сидит в уголке под фикусом, и ему кажется, что он всегда любил Стасю, но только не знал этого.

Подходит тетя Лиза и садится рядом.

— Ну, как Лидуська?

— И не спрашивай!

— Эх, ты… Оглоблей бы… — бормочет она и, толкнув его в плечо мягкой ладонью, тяжело уплывает.

Подсаживается Стася, уже успокоившаяся, и тоже спрашивает о дочери.

— Какой я отец! — вырывается у Залесова.

— Нет… Отчего же… — неопределенно тянет Стася и накручивает на палец тоненький платочек, словно бинтует ранку.

— Ведь все это могло быть моим, — показывает Залесов на комнату, на гостей, на Лидочку, на нее, Стасю, — ты понимаешь? Вот сейчас мне кажется, что я люблю тебя. Наверное, так и есть: сейчас родилась во мне любовь. Такая же, как у тебя когда-то была ко мне. Поменялись местами.

— Не дай бог! — Стася поводит зябко плечом, что-то вспоминая.

— Но не это главное. Страшно то, что все в жизни уходит. Безвозвратно уходит. Ведь как ты любила меня!

Стася отворачивается. Лицо ее становится сухим, холодным.

— Так меня больше никто не любил. И вот, где это все? Исчезло. И разве есть такие силы, чтобы воскресить все это? Кричи, умоляй, бейся о стену — ничто не поможет. Страшно. Есть ошибки, которые невозможно исправить. И молодость ушла. Какие силы вернут ее? И жизнь уходит. Чем остановить ее? Прозевал, все прозевал. Не хочу стареть. А старость подходит. Я же люблю молодость и вот не заметил, как она ушла. Бесследно ушла. Семью не сохранил. Новой нет. Дочь не воспитал. Дел никаких не оставил, — бормочет он точно во сне.

Стася наливает вино:

— Сухое. Ты, кажется, любил.

— Не забыла? — Залесов благодарно улыбается и торопливо пьет.

— Вот и друзья, сверстники исчезли, разъехались, изменились. Фергана для меня опустела.

Залесов смотрит в лицо Стаси, изумляется. «Нет, уеду завтра же, — решает он. — Гость на свадьбе своей дочери».

Стася спокойно скользнула взглядом по лицу Залесова и отошла. Боясь, чтобы не прервались мысли, Залесов ищет определение тому, что уже почувствовал. И внезапно из потока слов вырывается одно: «Болельщик!» Да, да, люди вели большую борьбу, а он только «болел» за них!

Первый раз за всю жизнь ему удается взглянуть на себя со стороны. А это нелегко. Мало ли людей так и умирают, не узнав себя.

«Нет, не приносил я вреда, — проносятся мысли, — но и пользы не приносил, а так — стоял в сторонке, наблюдал и восхищался. Даже собственную дочь не вырастил. Да ведь так-то оно и легче, болельщиком-то быть. Только вот конец у болельщиков всегда печальный. Жизнь мимо носа проходит. Бесследно проходит. Что я сделал? Что людям дал? „Ни сказок про нас не расскажут, ни песен про нас не споют…“»

Голая ветвь постукивает о подоконник.

«А ведь я всю жизнь любил эту ветку, но за всю жизнь не посадил ни одного дерева. Нет на земле моих деревьев. Но кто посмеет упрекнуть меня в равнодушии к этой ветке, к людям, к их делам? Никто. Я любил их горячо, восхищенно любил. А какой же толк в этом? Мало любить дерево — нужно его посадить».

Уже два часа ночи. Пора домой.

— Ну, будь здоров, — спокойно прощается Стася.

Залесову больнее всего именно от этого спокойного тона. Что бы он дал, если бы Стася была в смятении, в тоске!

— А может, еще посидишь?

— Чего уж… пойду. Лидочка не обидится, ты — тем более…

Залесов оглядывается, хочет проститься со всеми, но вокруг танцуют, поют, и никому нет дела до него. Пришел гость, и ушел гость, только и всего…

Темная ночь пересыпана трепещущими звездами. Весна как будто с каждой минутой набирает силы. Она пахнет все крепче и крепче, звезды разгораются все ярче и ярче, сережки и корочки от почек сыплются все гуще…

Залесов почти бежит, словно опаздывает куда-то. «Нельзя же так, чтобы погибла жизнь, — горячо убеждает он себя. — Подожди, не волнуйся, не все еще кончено. Еще можно посадить не одно дерево».

И представляются ему тетя Лиза, приникшая ухом к груди человека; Асташев на берегу своего арыка, под зеленым деревцем. А сам он, Залесов, стоит на вершине таежной сопки, ветер треплет бороду, уносит голубой дымок из черной, видавшей виды трубки.

Залесов, не заметив, перестает бежать, он идет, заложив руки за спину, точно дачник в саду. Мечтательно улыбается и думает о том, как откроет людям в тайге золотую долину. Эта мечта успокаивает.

Круглое лицо Сергея Томилина с беспечно вздернутым носом краснеет, делается сердитым.

— Нет, ты только посмотри, — показывает он на свои черные, давно не глаженные брюки и на ноги в брезентовых коричневых туфлях. — И это мастер первой руки! Это мастер, который славится в городе!

Томилин подбегает к провисшей складной кровати, хватает с нее сорочку и трясет перед лицом робко улыбающегося Кости Сметанина:

— Вот чем занимается дома этот мастер! Дыры зашивает! — Он сует в дыру ладонь. Ветхая сорочка расползается еще больше. — О, проклятье! — И Томилин швыряет сорочку под шаткий столик. — Осатанеть можно от этой холостяцкой жизни!

Томилин бегает из угла в угол, дымит папиросой, сует руки в карманы, вдруг рука проваливается в дыру.

— Вот, видишь?! — выворачивает он карман. — Любуйся! Носки продрались — сам штопай, дыра в кармане — сам зашивай, прачке платить нечем — сам стирай. Достукался! И главное, винить некого. Месячную зарплату бух в полмесяца! За квартиру уже черт знает сколько не плачу. Хорош гусь, что и говорить!

Томилин прыгает на подоконник, садится спиной к решетке.

Во всех ферганских домах на окнах решетки. Они делаются для того, чтобы в душные, жаркие ночи спать, не закрывая створок.