Чтение онлайн

— По крайней мере, можем ложиться спать!

Во сне Кубарь опять увидел кошку на заборе. Кривенку же приснилась мама. Проснувшись, он почувствовал себя таким одиноким, словно расстался с ней на веки вечные. «Выстираю ее платье, — решил он, — и свою рубаху, и рубахи Кубарю выстираю. Приедет, а у нас все чисто».

Кривенок хозяйничал на кухне уже уверенно: сварил манную кашу, вскипятил чай. И все он гордился, как это у него ловко получается.

— Сегодня будем стирать, — объявил он Кубарю. Тот вздохнул: вымыл Вася полы — и не пускает теперь в комнаты, а рубахи выстирает — будешь ходить голый. Скажет, что он, Кубарь, не умеет беречь белье, а стирать, мол, нелегко. Даже мама так не придиралась.

Кривенок вынес во двор две табуретки, поставил на них корыто и залил белье холодной водой. Он потянулся за куском мыла, но вспомнил, что мама всегда стирала в горячей воде. В досаде почесал голову, вылил холодную воду и занялся кипячением.

Вместо фартука Кривенок повязал живот рубахой, стянув рукава на спине большим узлом. Мылил он так старательно, что мыло все время выскальзывало, падало на землю. Песчинки въелись в него, и оно стало шершавым, как наждачная бумага. Над корытом поднялась большая шапка шипящей пены.

Кривенок быстро изнемог, спина заболела, как будто по ней кто-то с размаху стукнул палкой, весь он облился и заляпался пеной.

— Не настираешься на тебя. Говорят, не пачкайся, так тебе хоть в лоб, хоть по лбу, толк один, — ворчал Кривенок на брата, который бегал в одних трусах.

— И трусы вот еще сниму, если не будешь беречь, — пообещал Кривенок, махнул рукой, задел выстиранное белье, и оно шлепнулось с табуретки на землю. Он стоял и чуть не плакал. Даже Кубарь понял, что лучше всего молча отойти. Кривенок мрачно швырял в корыто рубахи, облепленные землей. Все пришлось повторить сначала. А это оказалось потруднее, чем в первый раз.

Развесив рубахи и платье на веревке, протянутой через двор, Кривенок, охая, держась за поясницу, опустился на крыльцо и не сводил глаз с белья. Ладони стали розовыми, сморщенными, а между пальцами побелело. Устал. Но все же почему так удивительно приятно и весело смотреть на дело своих рук?

На забор с улицы взобрался Шурик, а за ним Быча. Оба в майках-безрукавках, в трусах и в тюбетейках.

— Эй вы, лодыри! Идите сюда! — весело крикнул Кривенок. — Трусы по заборам рвете? Больше вам делать нечего?

В тоне Кривенка чувствовалось превосходство. Приятели спрыгнули во двор.

— Брось ты возиться с этой чепухой! — беспечно проговорил Быча. — Идем с ночевкой в лес?

— Рыбачить, костер всю ночь жечь, купаться! — восторженно рисовал Шурик.

Кривенку уже порядком надоело хозяйство, и глаза его загорелись.

— А черви есть?

Осина обмакивала ветви в розовую от заката воду. Гибкие тальники изогнулись дугой к позванивающим струям и походили на множество удилищ, воткнутых по берегу рыбаками. Печально куковала в глубине леса кукушка. На сучке посвистывала желна, крутила красной головкой. Вокруг теснились величавые сопки в дебрях леса. В неведомых падях и распадках светлыми голосами разговаривали прозрачные, как воздух, ручьи, бегом неслись в речку. Пахло горевшими еловыми лапами. Тревожно носился над розовыми омутами кулик. Нежно распевала пеночка.

Ребята сталкивали друг друга в воду, плавали наперегонки, ныряли с деревьев. А то просто сидели над водой в гуще листвы и ветвей. Ныли и тоненько визжали тучи комаров. Руки и шеи были в лепешках, а ноги в шишках. Ребята то и дело хлопали себя по ногам, по лбу — от расплющенных комаров оставались красные кляксы.

— Змея! — закричал Шурик, показывая на груду камней, между которыми проросли синие, белые цветы.

Шурик нырнул в речку, за ним повалился толстяк Быча.

У Кривенка сверкнули глаза, он сунул руку в цветы. Через миг поднял ее над головой: в воздухе извивалась змея. Кривенок держал ее за шейку. Змея открыла пасть, яростно зашипела и, высунув жало, стригла им из стороны в сторону. Туловище ее обвилось вокруг руки. Кривенок хохотал, приплясывал, поддергивал трусы:

— Ох ты, черт, сильная!

— Ловко ты ее, — восхитился Шурик, выбираясь на берег, — а я вот не смогу, боюсь.

— Боишься? Хо-хо, ерунда! Подумаешь, большое дело! А я вот нисколько не боюсь! — хвастался Быча, подходя к Кривенку.

— Врешь! — усмехнулся тот.

— Вот еще! Сам врешь!

Кривенок подмигнул Шурику и вдруг сунул змею к носу Бычи, тот шарахнулся и упал на песок, потом, пыхтя и отдуваясь, вскочил и побежал. Кривенок за ним.

— Брось! Не балуйся! На грех и из пальца выстрелишь! — вопил Быча.

— Не боишься?

— Все равно не боюсь!

— Не боишься?

— Хоть лопни — не боюсь!

— Будешь врать? — догнал Кривенок.

Быча глянул с ужасом на извивающуюся змею и бухнулся в речку.

— То-то, — грозил Кривенок, а Шурик смеялся.

— А что, думаешь, испугался? И ни капельки! — орал Быча, уплывая на островок.

— Хвастун! — звонко кричал Шурик, худенький и гибкий, как лоза.

Кубарь сидел у шалаша под елью, вяло тыкал веткой в костер, не подходил к ребятам. И хоть костер горел жарко, Кубарь мелко дрожал, мерз. Ему все было неинтересно и хотелось к маме.

— Вася, пойдем домой, — попросил он жалобно.

— Сам увязался, а теперь канючишь, — рассердился Кривенок. — И киснет, и киснет!

— Голова болит, холодно, — поежился Кубарь.

— Ерунда, пройдет! Девчонка ты, что ли? Идем в шалаш, поспишь там. Хочешь есть?

— Нет, — печально шепнул Кубарь.

Кривенку стало жаль брата, и он заботливо уложил его в шалаше на еловые ветви, застланные мешком, и укутал одеялом. Кубарь трясся и хныкал тоненьким голоском.

«Заболел, что ли?» — встревожился Кривенок.

Стемнело. Распалили большой костер. Вкусно пахло дымком, ухой и печеной картошкой. Лес утонул в черной пучине ночи. Костер шумел, озаряя косматые ели, шалаш. В круг света высовывались большие ветви с недвижной листвой. На них плясали красные пятна. Иногда в свет врывалась птица, шарахалась в сторону.