Чтение онлайн

Ряды уже почти опустели, а старик не уходит. На прилавке корзина, мольберт и красный чайник.

— Деньги взяла, чайник забыла. Давно жду. Уже все продал — она не идет, — объясняет огорченный старик.

Лосев бережно поднимает крышку и видит в чайнике инжир и персики.

Ждали до тех пор, пока сторожа не начали мести, поднимая пыль. Уже по всей долине в клетках кричали перепела, встречая вечер…

…Придя домой, Вика хватилась, что не купила молока. Она никак не могла вспомнить, где оставила чайник.

Мать обругала ее:

— Растеряха! Вечно глазеешь по сторонам!

— Ну и глазею! Ну и что же! — нагрубила Вика, хотя и не хотела грубить. Но после встречи на базаре в душе было беспокойно. Она почему-то была недовольна собой. А почему — не понимала.

Пришел одноклассник Толя Зарницын, который ей нравился и которого она всячески изводила. Зарницын немного полный, с ярко-красными губами, с румянцем и с черным, еще не бритым пушком на губе. Одевался Толя всегда щеголевато.

Больше всего он любил футбол, велосипед и веселые книги. Все печальное, грустное вызывало у него просто отвращение. Он сластена, и в карманах у него всегда лежат конфеты.

Зарницын с трудом протащил велосипед в калитку. Вика глянула на его новые брюки, заколотые внизу булавками, на шелковую голубую рубашку, на часики и мрачно спросила:

— Толька, ты вообще книги читаешь?

— А что? — насторожился Зарницын, уже привыкший к выходкам Вики.

— Я тебя спрашиваю: читаешь? — рассердилась она, откусывая от прозрачного ломтя дыни.

— Ну, вообще-то читаю…

— Только «Крокодил»?

— Да брось ты, пожалуйста! — насупил брови Зарницын, нервно звеня звонком на велосипеде.

— Я видела, как ты играешь в футбол, видела! Ноги у тебя сообразительней, чем голова. Честное слово! Хочешь доказательства? Пожалуйста! Сегодня ноги единственный раз вовремя привели тебя ко мне. Всегда приводили напрасно, а сегодня вовремя. Сейчас будешь трясти орехи!

И Вика злорадно посмотрела на его новенькие брюки, на рубашку. А Зарницын глянул на них растерянно.

Но тут же решительно прислонил велосипед к вишне, снял рубашку и повесил на руль. Подумал — снял туфли и, связав шнурки, тоже повесил на руль. Взялся было за ремень на брюках, но взглянул на Вику, у которой строго сдвинулись брови, и махнул рукой, пошел к раскидистому ореховому дереву. Кряхтя, неумело залез на нижние ветви, тряхнул их. Грецкие орехи сыпанулись внезапным ливнем. Они скатывались в ямки, стукались об утоптанную землю, падали в арык.

Вика подала длинный шест, и Зарницын принялся ударять по ветвям, до которых не мог дотянуться рукой, гулкий стук разносился по саду, и ветви высыпали и высыпали новые ливни орехов. Вся земля была усеяна ими.

— Эй, сладкоежка! — весело крикнула Вика. — Спустись-ка!

Зарницын торопливо сполз по стволу.

— Ты можешь объясниться мне в любви? Объяснись, а? — попросила она горячо. — Только встань на колени, как в книгах! На коленях — это здорово! Трусишь? Эх, ты!

И совсем неожиданно — Зарницыну будто резко подбили ноги — он упал на колени, басом проговорил:

— Я люблю тебя, Вика!

— Ой, как интересно! — восхищенно воскликнула Вика. — Ты совсем как маркиз в исполнении нашего актера Сидоренко. Только не хлопай так глазами и закрой рот!

У Зарницына пылало лицо. Вика прищурилась, потом зевнула и сделала вывод:

— Нет, какой из тебя маркиз! Встань, а то брюки испачкаешь! Глупый обычай! Это просто в старину не берегли брюки.

Непреступно гордая, она взяла ведро с орехами и потащила его в сени.

В музее открылась выставка картин Лосева. Вика прочитала о ней в газете и прямо из школы, с портфельчиком, в коричневом платье с черным фартуком, зашла в музей. Как всегда, следом плелся Зарницын.

Стена была увешана портретами и пейзажами. Перед ними стоял старик узбек. Вике лицо его показалось знакомым. «Где же я встречалась с ним?» — подумала она и тут же увидела этого старика на картине.

Он склонился над грудой розовых, в синеватой пыльце виноградных гроздей. Задумался. Рука оперлась о стол. Старик в тюбетейке, в полосатом халате. Должно быть, он только что работал. Влажное лицо его лоснится. Большие заскорузлые руки отдыхают. Все лицо пронизывает мысль. Она в напряженном лбу, в морщинке между бровями, в глазах, смотрящих на виноград, но явно не видящих его, и даже ссутулившиеся плечи передают глубокую думу.

Вика не понимала, как удалось художнику передать эту глубокую задумчивость и почему портрет старика так притягивает к себе. На него хотелось смотреть и смотреть.

Она повернулась к живому старику.

— Ха, джоным! Орманг! — он приложил руку к сердцу.

— Здравствуйте! — ответила Вика. — Это вас художник нарисовал?

— Меня. Лосев — большое сердце. Почему не берешь чайник? Иду на базар — чайник тащу, думаю: встречу тебя, джоным. Сейчас дома, пойдем — отдам.

И тут Вика вспомнила, что у этого старика она несколько раз покупала виноград. После портрета она взглянула на него совсем по-иному, чем там, на базаре. Она увидела, что у него умное лицо.

Старик глядел на нее пристально и немного грустно. Вика под этим непонятным взглядом почувствовала себя неловко. Он показал на небольшую картину:

— А это видела?

Вика повернулась, лицо ее порозовело. «Да ведь это же я!» — чуть не вскрикнула она.

Художник нарисовал ее в домашнем сарафанчике, плохо причесанной, в стареньких босоножках. Солнце обдавало ее с ног до головы. У нее удивленно приподняты брови, а в светлых глазах радостный испуг, из руки выпала авоська, выкатилась айва. Картина называлась «Встреча».

И еще, неведомо как, художник рассказал Вике, что она может быть то задумчивой, то шумной, то смелой, то застенчивой.

«Почему я решила, что это я? — спохватилась Вика. — Художник не знал меня».

— Это не я, — сказала Вика, — это просто похожая на меня. Я никогда не встречалась с художником.

Она приложила к горячей щеке тыльную сторону руки.

— Зачем не встречалась? Ты купила виноград, оставила сто рублей, пошла, он за тобой.

Вика сразу же вспомнила человека, который присел рядом, когда она покупала перец, вспомнила его пристальные, восхищенные глаза. «Кто вы? — спросил он. — Кто же вы?»