Чтение онлайн

Выражением авторской позиции в «Житии Александра Невского» является и цитирование Священного Писания, которое использует автор в своем повествовании о князе Александре и его великих деяниях.

Нагла работа с текстом позволяет сделать вывод: «Житие Александра Невского» – произведение литературное, хотя мы и не знаем имени его автора.

Итак, в фольклорном произведении, созданном коллективным творчеством, выражается общее, присущее многим представление о жизни; выражается, как правило, в устоявшихся характеристиках, оборотах речи, приемах построения художественного мира произведения. В литературном произведении в авторском отношении к героям и событиям, в авторской оценке и авторской позиции писатель проявляет свою индивидуальность. Это только надо увидеть, а мы теперь умеем это делать.

Ты наверняка обратил внимание, что писатели часто обращаются к историческому прошлому, а читатели охотно берут книги, созданные авторами, жившими давным-давно. Нередко повествование о далеких временах захватывает нас больше, чем рассказ о современной жизни. В этом тоже скрывается тайна.

История человечества весьма длительна и богата разнообразными событиями. Подумай, что было, если бы каждое последующее поколение осваивало бы всю сумму знаний и опыта, накопленную их предшественниками, да еще и стремилось бы внести свою лепту. Какая голова выдержала бы такое обилие информации? Какой учебник смог бы вместить все необходимые сведения? Какой учитель сумел бы научить пользоваться этими сокровищами?

С другой стороны, если бы человечество не передавало свой опыт от поколения к поколению, людям всякий раз приходилось бы заново совершать одни и те же открытия, повторяя массу одних и тех же ошибок.

Противоречие это было бы совершенно неразрешимым, если бы не существовало искусство, так как искусство обладает удивительной способностью сохранять человеческий опыт в художественной форме. Словесность – это, кроме всего прочего, историческая память народа.

Вспомни-ка произведения, о которых мы говорили совсем недавно: в «Песни о Роланде» сохраняется память о битве в Ронсевальском ущелье, былины Киевского цикла рассказывают о героической борьбе русского народа в период, когда еще не началось летописание. Р. Л. Стивенсон обращается к кельтскому прошлому своей родины…

Нет необходимости убеждать тебя в том, что ты уже сам узнал достаточно хорошо. Но я хочу предупредить тебя о необходимости четкого разграничения мифотворчества и литературного осмысления исторических процессов.

Историческая память литературы невозможна без вмешательства творческого воображения автора и использования художественной условности. Литература ведь не наука, а один из видов искусства. Автор может вводить в повествование вымышленные персонажи, может соединять вместе разные исторические события, может использовать в произведении не только легенды, но и мифы. Однако его свобода ограничена. Если о каком-то событии нам ничего не известно, кроме легендарных сведений, автор вправе опираться на легенду. Но если в его распоряжении есть исторические источники или свидетельства очевидцев, он опирается на них. Смешно и глупо было бы, рассказывая о войне 1812 года, утверждать, что русские войска на Бородинском поле возглавлял Добрыня Никитич.

Чтобы избежать подобных ошибок, писатель использует принцип историзма. Суть историзма заключается в том, что автор, опираясь на все находящиеся в его распоряжении данные, создает художественный мир, в котором историческое событие существовало бы не само по себе, а как результат каких-то предшествовавших ему событий. Кроме того, само изображенное событие еще не завершает исторический процесс, но готовит какие-то новые события. Именно так в литературе устанавливается связь времен.

Запомни все это, пожалуйста, хорошенько, а чтобы тебе легче было понять мой урок, поясню его примерами. Обратимся к балладе Р. Л. Стивенсона «Вересковый мед». Почему шотландский король позволяет себе так резко разговаривать с пиктами? Потому что он уже завоевал их земли и истребил тех, кто оказывал ему сопротивление. Вот что предшествовало допросу пиктов. А что будет в дальнейшем? Нетрудно понять, что невозможно обратить в рабство народ, который предпочитает смерть неволе. И действительно, пикты были все истреблены, но не покорились. Еще один пример. В балладе А. К. Толстого Илья Муромец, отправляющийся в дозор, очень хорошо дает понять, что произойдет, когда богатырские заставы останутся без него и его старых соратников. Сможет ли «молодежь» Владимира, предпочитающая пиры ратной службе, уберечь рубежи Руси?

Мы с тобой хорошо знаем, что в словесном искусстве недостаточно точно изложить какие-либо факты. Нужно, чтобы они заинтересовали читателя, пробудили в нем сочувствие. Необходимо, чтобы он почувствовал себя участником изображаемых событий. А значит, автор стремится создать такой художественный мир произведения, чтобы в нем царила атмосфера исторического прошлого.

Представь себе, например, палаты царя Ивана Грозного. Сам царь в джинсах и ветровке смотрит видеомагнитофон, а его бояре рассуждают о космической станции. Такое возможно только в пародии или сатирическом произведении.

Совсем другое дело, если автор опишет лавки в палатах, соболью шубу царя, лампаду, теплящуюся перед иконой… Умение подобрать необходимые слова и детали для создания в художественном мире произведения атмосферы прошлого называется историческим колоритом.

Для создания исторического колорита авторы не только используют достоверные источники, но вводят в повествование историзмы и архаизмы. Историзмы – это названия предметов и явлений прошлого: бояре, меч, прялка, сбор дани и т. п. Архаизмы – это устаревшие слова и обороты речи. Вот, например, слова Ильи Муромца в балладе А. К. Толстого: «Но обнес меня ты чарой в очередь мою…» Здесь рядом с историзмом «чара» соседствует архаизм «обнес» в значении «не дал». Эти слова способствуют созданию исторического колорита в балладе.

Николай Михайлович Карамзин был удивительно образованным и одаренным человеком. Он стал одним из первых русских профессиональных журналистов, и его журнал «Вестник Европы» читали все, кто интересовался литературой того времени (а творчество Н. М. Карамзина падает на последние годы XVIII и первые годы XIX века), он писал стихи и прозу, а среди его учеников и друзей был А. С. Пушкин.

Н. М. Карамзин очень любил свою Родину и серьезно изучал ее прошлое. Итогом этого изучения явилась многотомная «История государства Российского», труд, оказавший огромное воздействие на всех прогрессивных людей XIX столетия и использовавшийся в качестве научного источника многими русскими писателями, в том числе и А. С. Пушкиным.

Увлечение русской историей повлияло на собственные сочинения Н. М. Карамзина, в чем ты легко убедишься, прочитав «Наталью, боярскую дочь». В этом произведении писатель обращается к образам предков, когда-то живших на Руси. Но он пишет не историческое произведение, опирающееся на конкретные исторические факты, а с помощью воображения создает художественный мир, в котором причудливо переплетаются черты народной сказки, легенды и приключенческой повести. Обрати внимание, в самом начале повествования автор не случайно обращается к образу «бабушки своего дедушки», которая в «царстве воображения» якобы поведала эту историю. Воспроизводя какие-то детали и приметы исторического прошлого, автор тем не менее опирается именно на устное предание, а испытания, выпадающие на долю героев, отдаленно напоминают испытания, через которые должны пройти герои народных сказок, чтобы обрести свое счастье.

В то же время ты легко почувствуешь, что и Наталья, и Алексей не только говорят тем же языком, что и повествователь, но и многие их мысли и чувства скорее похожи на мысли и чувства человека конца XVIII века. Не торопись осуждать за это автора. В таком построении художественного мира произведения и проявляется главная задача писателя.

Выяснить, когда происходят события, далеко не просто. Н. М. Карамзин, очень хорошо знавший русскую историю, не пожелал точно обозначить время действия для того, чтобы своим повествованием связать прошлое и настоящее, напомнить читателям о благородстве души и патриотизме их предков, вызвать чувство гордости за них. В то время, когда писал Н. М. Карамзин, многие говорили об отсталости России и советовали учиться у Запада. Да и самого автора «Натальи, боярской дочери» упрекали в увлечении всем английским. Прочитай повнимательнее Н. М. Карамзина, и ты увидишь, насколько неразумны эти упреки. Писатель призывает гордиться своей Родиной, ее прошлым, ее национальными традициями.

Кто из нас не любит тех времен, когда русские были русскими, когда они в собственное свое платье наряжались, ходили своею походкою, жили по своему обычаю, говорили своим языком и по своему сердцу, то есть говорили, как думали? По крайней мере я люблю сии времена; люблю на быстрых крыльях воображения летать в их отдаленную мрачность, под сению давно истлевших вязов искать брадатых моих предков, беседовать с ними о приключениях древности, о характере славного народа русского и с нежностию целовать ручки у моих прабабушек, которые не могут насмотреться на своего почтительного правнука, не могут наговориться со мною; надивиться моему разуму, потому что я, рассуждая с ними о старых и новых модах, всегда отдаю преимущество их подкапкам [156] и шубейкам перед нынешними bonnets 'a la… [157] и всеми галло-албионскими [158] нарядами, блистающими на московских красавицах в конце осьмого-надесять [159] века. Таким образом (конечно понятным для всех читателей), старая Русь известна мне более, нежели многим из моих сограждан, и если угрюмая Парка [160] еще несколько лет не перережет жизненной моей нити, то наконец не найду я и места в голове своей для всех анекдотов [161] и повестей, рассказываемых мне жителями прошедших столетий. Чтобы облегчить немного груз моей памяти, намерен я сообщить любезным читателям одну быль или историю, слышанную мною в области теней, в царстве воображения, от бабушки моего дедушки, которая в свое время почиталась весьма красноречивою и почти всякий вечер сказывала сказки царице NN. Только страшусь обезобразить повесть ее; боюсь, чтобы старушка не примчалась на облаке с того света и не наказала меня клюкою своею за худое риторство [162] … Ах нет! Прости безрассудность мою, великодушная тень, – ты неудобна [163] к такому делу! В самой земной жизни своей была ты смирна и незлобна, как юная овечка; рука твоя не умертвила здесь ни комара, ни мушки, и бабочка всегда спокойно отдыхала на носу твоем: итак, возможно ли, чтобы теперь, когда ты плаваешь в море неописанного блаженства и дышишь чистейшим эфиром неба, – возможно ли, чтобы рука твоя поднялась на твоего покорного праправнука? Нет! Ты дозволишь ему беспрепятственно упражняться в похвальном ремесле марать бумагу, взводить небылицы на живых и мертвых, испытывать терпение своих читателей и, наконец подобно вечно зевающему богу Морфею [164] , низвергать их на мягкие диваны и погружать в глубокий сон… Ах! В самую сию минуту вижу необыкновенный свет в темном моем коридоре, вижу огненные круги, которые вертятся с блеском и треском и, наконец, – о чудо! – являют мне твой образ, образ неописанной красоты, неописанного величества! Очи твои сияют, как солнцы; уста твои алеют, как заря утренняя, как вершины снежных гор при восходе дневного светила, – ты улыбаешься как юное творение в первый день бытия своего улыбалось, и в восторге слышу сладкогремящие слова твои: «Продолжай, любезный мой праправнук!» Так, я буду продолжать, буду; и, вооружась пером, мужественно начертаю историю Натальи, боярской дочери. Но прежде должно мне отдохнуть; восторг, в который привело меня явление прапрабабушки, утомил душевные мои силы. На несколько минут кладу перо – и сии написанные строки да будут вступлением или предисловием!