Чтение онлайн

Но вы уже хорошо знаете, что никогда никакая власть не могла отменить законов искусства. Новые поколения талантливых писателей создавали великие произведения, в которых жила классическая национальная традиция, утверждались высокие нравственные принципы (М. А. Шолохов, А. П. Платонов, А. Т. Твардовский и др.).

К сожалению, покровительство высоких государственных чиновников позволило многочисленным малоталантливым или беспринципным авторам заполонить книжный рынок произведениями, весьма далекими от подлинного искусства: характерная черта литературы XX века– появление большого числа произведений «массовой культуры», которые имитируют настоящее искусство с целью получения максимальных прибылей и идеологической обработки масс. Запрет на публикацию произведений писателей-эмигрантов и репрессированных писателей нанес тяжелый удар в первую очередь по формированию литературного вкуса советских людей.

Еще одной чертой литературы XX столетия был поиск новых художественных форм для выражения быстро меняющихся реалий жизни. Так, в поэзии появляется учение о «самовитом слове» и создаются новаторские стихотворения В. Хлебникова и В. В. Маяковского, а на театральных подмостках ставятся интеллектуальные драмы М. Горького («На дне») и М. А. Булгакова («Дни Турбиных»); появляются замечательные произведения научной («Гиперболоид инженера Гарина» А. Н. Толстого, «Туманность Андромеды» И. А. Ефремова) и философской («Огненный ангел» В. Я. Брюсова, «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова) фантастики.

Россия – великая страна, и величие ее состоит в таланте, в творческих силах ее народа, поэтому даже в самые тяжелые годы (например, во время Великой Отечественной войны) русская литература продолжала развиваться, и у вас будет возможность в этом неоднократно убедиться.

Русский писатель и драматург XX века создал целый ряд произведений, получивших мировую известность: пьесу «Дни Турбиных», романы «Белая гвардия», «Собачье сердце», «Мастер и Маргарита». Лучшие традиции А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя соединились в его творчестве с удивительным чувством языка и прекрасным знанием человеческой природы.

В новелле «Красная корона» отразились личные впечатления времен Гражданской войны, вызвавшей у М. А. Булгакова глубокий протест своей бесчеловечностью. Революцию и последовавшие за ней события писатель рассматривал как чудовищную трагедию русского народа. Именно поэтому он изображал их с точки зрения влияния на судьбу обычного человека, его личного счастья.

В «Красной короне» М. А. Булгаков показывает мучения человека с больной совестью. Обратите внимание, герой новеллы не только страдает от того, что не сдержал данного матери слова, не только винит себя в смерти младшего брата, он также берет на себя ответственность за смерть неизвестного ему повешенного. Писатель раскрывает характер больного и слабого человека. Но его слабость – это продолжение его силы: ведь он не желает смириться с жестокостью, душевной черствостью и безответственностью.

Больше всего я ненавижу солнце, громкие человеческие голоса и стук. Частый, частый стук. Людей боюсь до того, что, если вечером я заслышу в коридоре чужие шаги и говор, начинаю вскрикивать. Поэтому и комната у меня особенная, покойная и лучшая, в самом конце коридора, № 27. Никто не может ко мне прийти. Но чтобы еще вернее обезопасить себя, я долго упрашивал Ивана Васильевича (плакал перед ним), чтобы он выдал мне удостоверение на машинке. Он согласился и написал, что я нахожусь под его покровительством и что никто не имеет права меня взять. Но я не очень верил, сказать по правде, в силу его подписи.

Тогда он заставил подписать и профессора и приложил к бумаге круглую синюю печать. Это другое дело. Я знаю много случаев, когда люди оставались живы только благодаря тому, что у них нашли в кармане бумажку с круглой печатью. Правда, того рабочего в Бердянске, со щекой, вымазанной сажей, повесили на фонаре именно после того, как нашли у него в сапоге скомканную бумажку с печатью… Она его загнала на фонарь, а фонарь стал причиной моей болезни (не беспокойтесь, я прекрасно знаю, что я болен).

В сущности, еще раньше Коли со мной случилось что-то. Я ушел, чтоб не видеть, как человека вешают, но страх ушел вместе со мной в трясущихся ногах. Тогда я, конечно, не мог ничего поделать, но теперь я смело бы сказал:

– Господин генерал, вы – зверь! Не смейте вешать людей!

Уже по этому вы можете видеть, что я не труслив, о печати заговорил не из страха перед смертью. О нет, я ее не боюсь. Я сам застрелюсь, и это будет скоро, потому что Коля доведет меня до отчаяния. Но я застрелюсь сам, чтобы не видеть и не слышать Колю. Мысль же, что придут другие люди… Это отвратно.

Целыми днями напролет я лежу на кушетке и смотрю в окно. Над нашим зеленым садом воздушный провал, за ним желтая громада в семь этажей повернулась ко мне глухой безоконной стеной, и под самой крышей – огромный ржавый квадрат. Вывеска. Зуботехническая лаборатория. Белыми буквами. Вначале я ее ненавидел. Потом привык, и если бы ее сняли, я, пожалуй, скучал бы без нее. Она маячит целый день, на ней сосредоточиваю внимание и размышляю о многих важных вещах. Но вот наступает вечер. Темнеет купол, исчезают из глаз белые буквы. Я становлюсь серым, растворяюсь в мрачной гуще, как растворяются мои мысли. Сумерки – страшное и значительное время суток. Все гаснет, все мешается. Рыженький кот начинает бродить бархатными шажками по коридорам, и изредка я вскрикиваю. Но света не позволяю зажигать, потому что, если вспыхнет лампа, я целый вечер буду рыдать, заламывая руки. Лучше покорно ждать той минуты, когда в струистой тьме загорится самая важная, последняя картина.

Старуха мать сказала мне:

– Я долго так не проживу. Я вижу: безумие. Ты старший, и я знаю, что ты любишь его. Верни Колю. Верни. Ты старший.

Я молчал.

Тогда она вложила в свои слова всю жажду и всю ее боль:

– Найди его! Ты притворяешься, что так нужно. Но я знаю тебя. Ты умный и давно уже понимаешь, что все это – безумие. Приведи его ко мне на день. Один. Я опять отпущу его.

Она лгала. Разве она отпустила бы его опять? Я молчал.

– Я только хочу поцеловать его глаза. Ведь все равно его убьют. Ведь жалко? Он – мой мальчик. Кого же мне еще просить? Ты старший. Приведи его.

Я не выдержал и сказал, пряча глаза:

– Хорошо.

Но она схватила меня за рукав и повернула так, чтобы глянуть в лицо.

– Нет, ты поклянись, что привезешь его живым. Как можно дать такую клятву?

Но я, безумный человек, поклялся:

– Клянусь.

Мать малодушна. С этой мыслью я уехал. Но видел в Бердянске покосившийся фонарь. Господин генерал, я согласен, что я был преступен не менее вас, я страшно отвечаю за человека, выпачканного сажей, но брат здесь ни при чем. Ему девятнадцать лет.

После Бердянска я твердо выполнил клятву и нашел его в двадцати верстах у речонки. Необыкновенно яркий был день. В мутных клубах белой пыли по дороге на деревню, от которой тянуло гарью, шагом шел конный строй. В первой шеренге с краю он ехал, надвинув козырек на глаза. Все помню: правая шпора спустилась к самому каблуку. Ремешок от фуражки тянулся по щеке под подбородок.

– Коля! Коля! – Я вскрикнул и подбежал к придорожной канаве.

Он дрогнул. В шеренге хмурые потные солдаты повернули головы.