Чтение онлайн

Аборты влекут за собой патологии беременности. Так рядом с женщиной необходимо оказывается врач. Патологизованное женское тело, выхолощенное абортами, сопоставляется в рассказе Сухановой с бесплодной землей, экологической катастрофой. Женская литература этого времени вообще охотно пользуется метафорой катастрофы, апокалипсиса, последних времен [5] , внося в пространство текста воздух экономического и идеологического кризиса, охватившего страну. Ситуация эта имплицитно оценивается женскими текстами как угроза вырождения, коррелируя тем самым с уже знакомой по публицистическим трактатам и политическим программам идеей демографического кризиса, и требует особых поведенческих моделей. Уже героини «Делоса», опубликованного в 1988 году, демонстрируют животную мудрость, идя на аборт или отказываясь от кесарева сечения, жертвуя слабым потомством в пользу будущего сильного: «Преследуемая кенгуру выбрасывает из сумки детеныша — ни матери, ни детенышу вместе спасения нет, одна же она спасется, родит других кенгурят» [Суханова 1988: 72]. Но и состоявшееся материнство описывается как торжество инстинкта продолжения рода, преодолевающего все, даже бесплодие. Именно поэтому в центре рассказа Сухановой — редкая патология, выношенная внематочная беременность, последствие тяжелого аборта.

Анималистическую метафорику по отношению к женским персонажам развивает та же Петрушевская в повести «Время ночь», опубликованной в «Новом мире» в 1992 году (№ 2). Комментарии пожилой поэтессы, от имени которой ведется повествование, к дневнику дочери и сам дневник настойчиво проводят мотив животного соития: мужчина-любовник — зверь, павиан, конь, «с шелковой кожей и шерстью, покрытой капельками росы» [Петрушевская 1995: 434] — Р — Ноейль, анализируя описания тела и секса в рассказах П. Слукиной, Петрушевской и В. Токаревой, подчеркивает, что редукция сексуальности к примитивному удовлетворению биологических потребностей, механистичность, некоммуникативность сексуальных контактов характерна для женской прозы этого времени [Nohejl 1996: 200–201].

Именно в таком ключе описывается женская сексуальность у Петрушевской. Ее героиня не в состоянии рефлексировать свои чувства и желания, ей практически недоступна никакая информация по вопросам пола [6] . Она беременеет в результате первого же сексуального опыта, превращаясь в мать, так и не освоившись с ролью любовницы. Через два года следует вторая попытка, тут же увенчивающаяся второй беременностью. Секс — удовольствие для мужчины — оборачивается для женщины разочарованием и неудовлетворенностью [7] . Единственным оправданием «всего этого ужаса и разврата» становится материнство [8] . Таким образом, женская сексуальность не тематизируется в повести Петрушевской как самостоятельный дискурс, а связывается исключительно с проблематикой деторождения. Налицо очевидное единогласие с популярными медицинскими трактатами и позицией официальной гинекологии, упомянутыми выше.

Секс описывается как техника размножения, а не как искусство любви. Анималистическая метафорика применяется и по отношению к материнству — момент зачатия неосознан, и столь же инстинктивна связь матери и ребенка: «Женщина слаба и нерешительна, когда дело касается лично ее, но она зверь, когда речь идет о детях» [Петрушевская 1995–437]. Анималистичность, не-личность — частый мотив в текстах о женщинах. В этом же ряду стоит и рассказ Р. Елагиной «Вьючно-сумчато-ломовое» [Елагина 1990: 26–27], героиня которого демонстративно отказывается от статуса женщины и определяет себя как животное. Анималистичность прослеживается на всех ролевых уровнях: жена, мать, любовница.

Сведение роли женщины к репродуктивности по формуле «женщина=состоявшаяся/несостоявшаяся мать» было, конечно, не единственной формой репрезентации женственности. Но на фоне многочисленных публикаций в прессе образ вечно страдающей, вечно ущемленной, жертвующей собой ради детей матери становился все более доминантным.

Медикализация и патологизация понятия «женщина» происходит параллельно в идеологическом дискурсе, публицистике и литературе. Этот процесс, с одной стороны, продолжает политику 1970-х годов, когда в связи с падением рождаемости из всех доступных женщине социальных ролей материнство с точки зрения государства представлялось наиболее важной женской ипостасью. С другой стороны, неоконсервативные воззрения на роль женщины в советском обществе, теперь уже официально вытесняющие женщину из социально значимой сферы политики и экономики в семью, констатировали уже давно существующее положение вещей. Во многом подобные мнения являлись лишь попыткой уменьшить разрыв между официальной пропагандой равенства полов и существующим де-факто ассиметричным распределением гендерных ролей, пробуя сократить расстояние между дискурсом и жизненной практикой. Однако официальное обнародование подобных стереотипов не просто констатирует их существование. И литературные и публицистические тексты, и тексты идеологического характера единогласно утверждают эти стереотипы в качестве поведенческой нормы, доминирующей в общественном сознании 1980-х — начала 1990-х годов.

Следствием этого процесса является тенденция к патологизации женщины. Эта тенденция имеет два аспекта. Социальное давление, требующее от женщины быть прежде всего матерью, делает особо значимым все то, что способствует, сопутствует или препятствует осуществлению главной женской задачи. Становится важно говорить о родовспоможении и гинекологии. Поэтому абортно-репродуктивная тематика становится самой заметной в публицистике и литературе этого времени.

С другой стороны, женщина, чьей социальной ролью становится пассивное страдание, по определению становится пациентом, находясь перманентно в страдательном залоге. Женская пассивность и ее аналоги (анималистичность, биологичность, неосознанность женского поведения) являются вторым важным пунктом, определяющим образ женщины. Женское поведение постоянно описывается как жестко детерминированное, навязанное извне. Женщина находится в плену у тех социальных ролей, которые она не сама выбирает, но вынуждена принимать. Решение ее судьбы всегда принадлежит другому. Этим другим может быть государство, призывающее рожать в силу экономической необходимости, или врач, или старший в семье: муж, родители, свекровь и т. д. Сама женщина растворяется в дискурсе, мы ее либо вообще не слышим, либо она повторяет навязанные ей утверждения. Женщина отклоняется от нормы и телесно: либо переполнена (беременность), либо неполна (аборт или бесплодие) — и социально: она несамостоятельна и несамоценна. Ее ценность определяется внешними слагаемыми: детьми, семьей. Литература о женщине воспроизводит, но практически не рефлектирует подобные стереотипы сознания.

Лишь в конце 1990-х годов — в какой-то мере как реакция на успехи пропаганды контрацепции и знакомство с западным образом жизни — в произведениях В. Калашниковой [Калашникова 1998], М. Рыбаковой [Рыбакова 1999], М. Климовой [Климова 1998] и И. Денежкиной [Денежкина 2002] предлагается новая модель женского поведения. Эта новая женская литература полностью игнорирует гинекологическую тематику и предлагает новую героиню, мобильную, активную, сексуально-раскрепощенную, утверждающую себя в профессиональном плане. Материнство, очевидно слишком связанное со стереотипами предыдущего десятилетия, перестает быть темой литературы: новые русские героини покоряют жизненное пространство без детей и без страха забеременеть.

Алешина 1988 / Алешина З. Мой малыш // Работница. 1988. № 7.

Бурова 1988а / Бурова С. Мини-аборты и макси-проблемы // Работница. 1988. № 8.

Бурова 1988б / Бурова С. Дурной сон // Работница. 1988. № 11.

Василенко 1991 / Василенко Л. Новые амазонки. М., 1991.

Владина 1989 / Владина Н. Женщины уже не просят — требуют неотложной помощи: так что же для них аборт: операция или пытка? // Семья. 1989. № 23.

Денежкина 2002 / Денежкина И. Дай мне (Song for Lovers). СПб.; М., 2002.

Елагина 1990 / Елагина Р. Вьючно-сумчатоломовое // Работница. 1990. № 8.

Калашникова 1998 / Калашникова В. Ностальгия // Звезда. 1998. № 9.

Климова 1998 / Климова М. Домик в Буа-Коломб. СПб., 1998.

Кон 1997 / Кон И. С. Сексуальная культура в России: Клубничка на березке. М., 1997.

Кондаков 1981 / Кондаков Н. М. Молодым супругам. М., 1981.

Лапутина 1988 / Лапутина О. Неполный рабочий день: блажь или необходимость? // Работница. 1988. № и.

Петрушевская 1993 / Петрушевская Л. По дороге бога Эроса: Проза. М., 1993.

Петрушевская 1995 / Петрушевская Л. Тайна дома. М., 1995.

Петрушевская 1998 / Петрушевская Л. Дом девушек. М., 1998.

Познер 1989 / «Не надо ждать милостей от мужчин!?» (беседа И. Скляр с В. Познером) // Работница. 1989. № 3.

Ременник 1986 / Ременник Л. И. Репродуктивное поведение и онкологические заболевания у женщин // Детность семьи: Вчера, сегодня, завтра. М., 1986.

Рыбакова 1999 / Рыбакова М. Анна Гром и ее призрак. М., 1999.

Суханова 1988 / Суханова Н. Делос // Новый мир. 1988. № 3.

Тольц 1989 / «Одинокая женщина с ребенком и мужчина без…» (беседа Д. Акивис с демографом М. Тольцем) // Работница. 1989. № 5.

Fitzpatrick 1999 / Fitzpatrick S. Everyday Stalinism, Ordinary life in extraordinary times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999.