Чтение онлайн

– В одном из интервью вы сказали, что являетесь, скорее, человеком Высоцкого, а не человеком Окуджавы. У лидеров страны другие музыкальные привязанности: «Любэ», «Лед Зеппелин». С кем из них вам проще найти общий язык?

– Мне кажется, что мне проще найти общий язык с Путиным. Во-первых, мы люди одного поколения, мы учились по одним учебникам, и я представляю его видение мира. А Дмитрий Анатольевич – человек совсем другого поколения, он вышел из института уже в горбачёвское время. У Путина, как у любого советского человека, как и у меня, мир был в основном чёрно-белый – вот враги, вот друзья. Медведев – юрист времён Горбачёва, когда этот чёрно-белый мир разваливался на глазах. И мне Медведева гораздо труднее понять, и, как я понимаю, ему тоже меня понять трудно. Я не говорю уже про другой стиль, потому что он – «Лед Зеппелин», а я – Высоцкий и «Битлз». И в этом смысле, как ни смешно звучит, «Любэ» для меня проще…

– Значит ли это, что, если на выборах будет два кандидата, Путин и Медведев, вы пойдёте голосовать за Путина?

– Я не пойду на выборы в этом случае. Если говорить о политической программе, а не о личном восприятии, я считаю, что их действия подвигают Россию к опасной черте. Я считаю, что их политическая программа вредна для моей страны. Совсем недавно – я хочу привести пример из политической жизни Америки – Обама сказал замечательную фразу, и я готов под ней подписаться: «В 2003 году миллионы американцев выходили протестовать против войны в Ираке. И это были патриоты Америки. Миллионы американцев поддерживали войну в Ираке, и это тоже были патриоты Америки. Просто они по-разному понимали, что для Америки благо».

– В чём секрет вашего хорошего рейтинга? Может быть, вас слушают не потому, что вы оппозиционны, а потому, что на поле информационного вещания не так много конкурентов?

– Из пятидесяти семи радиостанций в Москве уже четырнадцать разговорных: государственные, иностранные («Свобода», «Голос Америки», «Би-би-си»), частные стали появляться, нишевые («Культура», «Спорт», «Бизнес ФМ») – это огромная конкуренция. Мой подход заключается в том, что мы должны обслуживать нашу аудиторию новостями, мнениями и дискуссиями. Мы не имеем никакой миссии, мы не являемся коллективным организатором и пропагандистом. Нам интересно в этой сфере обслуживания открывать людям возможности, поэтому – открытый эфир, эксперты из народа. И самое главное, что у нас есть, – это так называемая постоянная аудитория. По этой позиции мы вообще на первом месте.

– То есть у «Эха Москвы» слушателей, согласных с вашей либеральной позицией, больше, чем тех, кто просто изучает вас как политических оппонентов?

– Нет, совсем не так. Наша аудитория вполне отражает аудиторию Москвы. В столице за коммунистов голосует в среднем 15%, и наших слушателей тоже 15% их поддерживают. У нас, конечно, несколько повышенный процент людей, разделяющих либеральные ценности, но и в этом мы отражаем расклад в Москве. Мы гордимся тем, что у нас огромная так называемая возрастная аудитория. Многие коллеги из других радиостанций хотят пенсионеров выкинуть, а мы бьёмся за них, потому что это люди с жизненным опытом, их не задуришь, не купишь за конфетку, толпой не построишь. Именно поэтому мы играем на разнообразии. Что, нам не найти десять либеральных журналистов? Да легко, щёлкнув пальцем, но мы специально предоставляем слово и Проханову, и Шевченко, и Леонтьеву, когда он хотел.

– Вы не упомянули среди конкурентов «РСН».

– Да, «РСН» прямой конкурент, достаточно посмотреть их сетку – просто скопирована… Очень талантливый человек Сергей Доренко, ну хорошо, потолкаемся… У него ограничений больше, чем у меня, понимаете? То, что можно мне, нельзя ему! И он это хорошо знает. Это моё преимущество, у меня шире поляна.

– Как вы азартно об этом заявляете…

– Двадцать лет, слушайте, двадцать лет! Я помню Владимира Владимировича начальником Контрольного управления президента! Я помню Золотова, нынешнего начальника охраны Медведева, прикреплённым к Собчаку, когда он приходил сюда и чай пил. Я их всех помню.

– Доренко тоже помнит, наверное.

– Нет, Доренко был великий, а мы были маленькой региональной радиостанцией. У нас задача была не быть партийными. Это по нашему радио в 93-м году с интервалом в двадцать минут выходил Гайдар из Моссовета и Руцкой из Белого дома. Этого никто не сделал, только мы. Любая нормальная радиостанция могла того же Руцкого вывести в эфир. Но вывели только мы.

– Кто является, по-вашему, символом сегодняшнего «Эха Москвы»? Назовите пять голосов.

– Вы знаете, я вам не скажу, у нас идёт бурный рост молодёжи. Многие, например, меня уже не слушают, выключают – другой темп речи.

– Хорошо, спрошу иначе: те люди, которых вы считаете символами, но не хотите называть, они рейтинговые ведущие?

– Да, конечно… Я вам скажу, что два года считал Доренко символом «Эха Москвы», и из-за этого ко мне до сих пор не ходит Лужков. Буквально через три дня после того, как я взял Доренко, он мне сказал: «Ни-ко-гда больше, ни-ко-гда». Я говорю Юрию Михайловичу: «Послушайте, его выгнали с чёрной меткой, сделали фальшак уголовного дела, послушайте, я же его не за то взял, что он вас мочил, он ведь и меня мочил». Когда Доренко мочил на Первом канале Лужкова, он мочил весь «Медиа-Мост» – и Гусинского, и меня, и кого угодно. Но я его взял, когда его в грязь толкнули – несправедливо, нечестно… И он воспринимался многими как символ «Эха Москвы», как бренд «Эха Москвы»… Всё меняется: я уйду, и будут другие символы.

– Строгий ли вы руководитель? Вам сложно уволить человека?

– Очень. Мне сложно уволить, но я точно знаю, за что я уволил. За двенадцать лет, пока я главный редактор, по моей инициативе уволено четыре человека. Всего.

– Большинство сотрудников вашей радиостанции являются носителями либеральных ценностей – это проявление кадровой политики?

– Я не спрашиваю, какие взгляды человек исповедует, мне глубоко на них начихать. Но вообще журналистика – это либеральная профессия. Либерализм проявляется в том, что журналист работает для всех.

– Слушая ваших комментаторов-либералов, кажется, что у них претензии не к современному устройству государства, а просто они «испытывают личную неприязнь» к Путину. Кроме того, разве премьер-министр не является убеждённым либералом?

– Безусловно, в области экономики Владимир Путин имеет достаточно либеральные взгляды, или, вернее, он набирает себе достаточно либеральную команду. Он сторонник рыночной экономики, это видно по его действиям, он сторонник экономической конвергенции с Европейским союзом. Но в области политики внутренней и внешней он настоящий ястреб. И поверьте мне, он действительно считает, что так правильно. Владимир Путин напоминает Тэтчер и Рейгана. Абсолютные либералы в экономике, но во внешней политике у них «звёздные войны» и Фолклендские острова. Путин – либерал в экономике и империалист по сути, такой же консерватор и реакционер, как Рейган и Тэтчер.

– От каких иллюзий вы избавились в августе 91-го и в октябре 93-го?

– В 91-м по-прежнему сохранял все иллюзии, была надежда на быстрый рывок. У меня болела бабушка, а в аптеках не было лекарств, анальгина простого. Я думал, рыночная экономика даст возможность купить лекарства хотя бы за большие деньги. Тогда можно было бы почтальоном подработать или вагоны разгружать… А в 93-м ушла иллюзия, что в России существует консенсус на развитие цивилизованной страны. Стало понятно, что быстро сделать Россию современным государством с высоким уровнем жизни для моей бабушки – не-воз-мо-жно. Это будет длинный кровавый путь.

– Вы предсказали за несколько лет, что следующим после Путина президентом будет Медведев, – основывались на политическом анализе, наблюдениях. Если не следовать аналитическому методу и не в связи с выборами, а вообще – просто опираясь на интуицию. У вас есть какие-то предчувствия, касающиеся ближайшего будущего нашей страны?

– В будущем я вижу нарастание проблем. Эти проблемы связаны с нашим национально-государственным устройством и с такими темами, как молодёжный экстремизм и самоизоляция элиты от народа Я знаю, что и Путин, и Медведев про это знают, это их беспокоит – тут надо отдать им должное. Но наша власть, государственная система устроены так, что всё находится в ручном управлении, а такие вопросы решаются сетевым образом – на земле. К сожалению, я не вижу у нынешней политической команды желания скорректировать курс. И это ошибка. Я это говорю на встречах с одним и вторым, я это повторяю и в эфире. Многие от меня отмахиваются, но что я могу сделать, я могу только говорить. Мой инструмент – это радио и встречи с людьми, принимающими решения.