Чтение онлайн

Горки разбросанных хрустящих пакетиков с бинтами. Разбитые склянки и маленькие крепкие пузырьки с желтым порошком, блестящий медицинский инструмент.

Ребята выхватывали из куч, отливающие стальным блеском, хирургический инструмент, а я подхватив разорванный брезентовый мешок, стал напихивать в него бинты и уцелевшие пузырьки с порошком. Их было особенно много и я уже знал от военных, что им можно засыпать раны.

Когда я ввалился со своей ношей в блиндаж, все одобрили находку. Мама зашила брезентовый мешок, и он с тех пор с нами «путешествовал» по блиндажам и подвалам.

Обработав наши раны водкой, тетя Нюра, Витькина мама, щедро засыпала их реванолом, а потом перепоясала нас бинтами из той санитарной повозки. Реванол оказался чудодейственным. Раны не гноились, а бинты не присыхали к ним, заживление шло быстро.

Нас только первые два-три дня не выпускали из блиндажа, потом мы стали выходить и постепенно, под благодушные окрики бабки Усти: «До свадьбы все заживет!», мы втягивались в наши обязанности.

Однако бегать я уже не мог, хромал, ходил с палочкой. У Виктора выздоровление шло лучше. Виктора я встретил уже лет через тридцать. Он работал шофером-дальнобойщиком и рассказал мне такую историю.

– В одну из поездок вдруг в груди оборвался осколок и начал путешествие по моим внутренностям. Теряя сознание, я еле добрался до поселка, где на мое счастье была больница. Меня на операционный стол, а осколок уже порвал плевру. Еще бы чуть-чуть и сыграл бы в ящик.

12. Германцы

Наша сталинградская эпопея оборвалась только через месяц после ранения. Немцы все таки прорвались через Купоросный к Волге.

Как всегда раньше всех вышла из блиндажа бабка Устя. И вдруг с криком: «Ой, Боже, германцы!» ринулась назад.

Мы высунули головы из входа и увидели, что в нашем одиночном окопчике, свесив ноги, сидит грязный, замызганный мужичонка и что-то горланит. Здесь же перед ним ручной пулемет, с толстым стволом в крупных дырках. Таких у наших мы не видели. Значит – немец.

Но уж очень он был не похож даже на тех карикатурных фашистов, каких видели в кино. На нем не было каски, темные волосы свалялись и свисали грязными косичками. Лицо в густой и пропыленной щетине. Только глаза человеческие, смеющиеся.

Увидев нас, он призывно замахал рукой и, прервав свою песню, закричал:

– Кнабэ, кнабэ! Ком, ком! – И стал рыться в карманах своего замызганного френча.

– Да, он, как свинья, пьяный, - услышали мы голос бабы Устьи. – Не ходите.

Но нас уже было не удержать. Высыпали из блиндажа и подошли к совсем не страшному немцу.

Он протянул Сергею конфетку в засаленной обертке. Но тот отдернул руку. Конфету взял младший брат Витьки.

Немец продолжал горланить и мы услышали, что он поет про нашу Волгу.

– Вольга, Вольга, майн мутер…

Немец начал доставать из своих бесчисленных карманов (меня поразило их множество) фотографии и стал показывать, тыча грязными пальцами: «Майн киндер, майн фрау».

Такой запомнилась встреча с первым немцем в этот день прорыва к Волге. А к вечеру все они ушли к Элеватору и Лапшину саду, куда отодвинулся фронт. Все-таки я успел разглядеть наших завоевателей. Вид у них у всех был не лучше наших бойцов: пропыленные, грязные, небритые. Только одежды на немцах больше и она добротнее. Вместо гимнастерок – френчи. На ногах короткие сапоги с коваными подошвами. Голенища раструбом, куда они суют гранаты с длинными ручками. У каждого ранец похожий на школьный, но только большой и с крышкой из мягкой телячьей шкуры с шерстью. Она же и подушка, когда немцы ложатся спать или отдыхать.

В тот же день мы узнали, что немцы увели рыть окопы крепких стариков и несколько женщин. Почти все они там погибли от огня заволжских батарей.

До нас дошли также слухи, что немцы «освобождаются от недружественного населения», им не нужны старики и дети, они обуза и их просто уничтожали на месте. Или выгоняли в тыловые села и деревни. Мы это поняли сразу, и стали готовиться к исходу.

 Я подсмотрел брошенные дрожки и мы с тетей Надей, младшей маминой сестрой (она вновь перебралась к нам с двумя детьми: пятилетним Вадиком и годовалой Люсей), пошли посмотреть, как мы сможем приспособить этот транспорт для выезда из поселка.

Я предложил перепилить дрожки и сделать двуколку. Из досок от снарядов «катюш» (только они и не сгорели в поселке) сбил ящик. В него мы можем погрузить барахло и малых детей.

Получилась отличная двуколка на манер египетских колесниц. И об этом я сказал всем родным! Мама сшила две шлеи для меня и тети Нади. И мы были готовы к отъезду…

13. Исход

А через день появились немцы и начали выгонять жителей к полотну железной дороги. Ходили по поселку и предупреждали через переводчика «о расстрелах на месте в случае неподчинения».

 Это уже были другие немцы. Не те грязные, в засаленных и рваных мундирах, какие захватили наш поселок, а выбритые, подтянутые, в чистой форме, не принимающие никаких просьб и уговоров. Холеный офицер ходил со стеком, и, когда ему показывали малых детей или раненных, он резко взмахивал стеком и кричал: «Век! Век!» И это без переводчика понимали все.

 К вечеру стали всех собирать за полотном железной дороги, в небольшой ложбине. Мы погрузили на двуколку вещи, а сверху усадили детей.

 Всего людей собралось немного больше сотни. Я высматривал в толпе знакомых и почти не находил. Из нашего восьмого класса, где училось 29 человек, увидел только двоих: Бориса Решеткова и Ленку Зуеву. Ленку еле узнал. Худая, с немытыми волосами, куда она все время запускала свободную от ноши пятярню и чесалась.

 Нельзя было поверить, что от нашего Купоросного, где жило больше тысячи семей, осталась эта несчастная горстка. Даже если немцам не удалось всех выгнать и там остались на погибель столько же больных и раненных. Все равно – это сотни. А ведь жили тысячи!

 Позже я узнал, что выгоняла нас «зондеркоманда», в обязанности которой входили «борьба с партизанами и нейтрализация мирного населения».

 Нас собирали четыре или пять солдат и офицер. Сейчас они ждали наступления темноты, чтобы погнать колонну в гору, через Ергени.

 Мы понимали, что они боятся не за наши, а за свои жизни. По светлу передвигающиеся люди могут попасть под огонь наших заволжских батарей.

 До ближайшего села за Ергенями – Верхней Елшанки, где немцы назначили первый привал и отдых колонны, было километров 10-12. И мы, с редкими остановками, шли целую ночь. Дорога ужасная: все время в гору и по песку.