Чтение онлайн

Умерла Ольга Петровна следующим годом, на исходе зимы, не дожив нескольких месяцев до своего девяностолетия. За день до кончины её исповедал и причастил приглашённый к ней батюшка из посёлка Заречное. Не могу представить, что именно, пробиваясь сквозь сумерки угасающего сознания, пыталась сказать ему о мифических своих грехах никогда не лукавившая обладательница ласково-напевного голоса, выдававшего её, нерастраченную в нелёгкие годы жизни, доброту.

…А я ведь так и не успел записать на диктофон её голос. Теперь корю себя за это.

АГЕНТ ВЛИЯНИЯ

Привезли мне гору берёзовых кругляшей. Захожу к соседу, через дом (вторую неделю у него поёт электропила), спрашиваю, кто бы мог моими дровами заняться. И он, кивнув на долговязого мужика в кепке, катившего с улицы во двор тачку с гравием, сказал:

– Вон с Сашей Четвертиковым договорись, поколет. Только деньги вперёд не давай, а – как закончит.

Долговязый Саша пришёл на следующий же день утром с каким-то приятелем, и уже к вечеру дрова были порублены и сложены в сарай. Расплачиваюсь, как договорились. Он вежливо благодарит, приподнимая кепчонку над лысеющим темечком.

Дня через два приходит снова. Кепка слегка сдвинута на затылок, папироса в зубах. Осторожно подсел ко мне на длинную скамью, у сарая, спросил, не мешает ли дым. Поинтересовался рыбацкими успехами. И увидев сходившую к нам с крыльца Людмилу, вдруг поспешно встал, спрятав недокуренную сигарету за спину, церемонно поклонился, здороваясь. Перехватив мой взгляд, объяснил, ничуть не смутившись.

– Я в хорошей семье рос, приучили вставать, когда женщина входит.

И добавил.

– Я чего пришёл. Не дадите почитать что-нибудь художественное?

Веду его в дом. Долго роется в книжных полках. Наткнувшись на томик рассказов Солженицына, листает задумчиво.

– Возьми, – советую.

– Да я это читал. Однобоко пишет. Будто бы правда, но не вся.

– Наверное, он считал, что остальное читатель и без него знает. Главное-то сказал, что жить нужно не по лжи, хотя бы себе самому не врать.

– Может, и так, – согласно кивал Четвертиков. – А детективы у вас есть, отечественные?

Детективы были. Саша набрал их целую стопку.

Про свою жизнь, бывая у нас, он рассказывал постепенно, сидя на скамье, у сарая, отмахивая от меня ладонью сигаретный дым. Оканья в его голосе слышно не было, хотя он родом из Владимира, видимо, выветрилось оно ещё в советские годы, когда жил вдали от родных мест. То, бывало, вспомнит, как двоюродный брат зазвал его в Ригу, и там он, студентом, подрабатывал в порту на разгрузке. То как потом в каком-то рижском КБ работал за гроши и мечтал разбогатеть, съездив в «загранку», в капстрану – тогда хорошо продавались у нас привозные джинсы. Мечта не сбылась, потому что Рига вскоре оказалась заграницей, его КБ закрыли, и ему пришлось вернуться во Владимир к пожилым родителям, к тому времени купившим в нашей деревне дом, где бывали летом наездами. Работал Четвертиков, где придётся, постоянно конфликтуя с начальством, после очередного увольнения месяц-два отсиживался в деревне, в родительской «даче», пока однажды не застрял здесь насовсем, изредка наведываясь к своим старикам, вскоре, впрочем, умершим.

Как-то я зашёл в его «дачу». С улицы – вроде бы крепкое бревенчатое строение, а в коридоре гнутся и скрипят подгнившие половицы, в кухне и передней голые стены, одежда тёмным горбом висит на одном гвозде, на узкой железной койке преют слежавшиеся тюфяки. Из мебели одна шатучая этажерка с книгами, часть которых перекочевала из моей деревенской библиотеки, да сломанный телевизор, слепо взирающий из пыльного угла бельмастым экраном на запущенный Сашин быт. Тикают ходики в углу, напоминающие, что человек смертен, а жизнь быстротечна. В этом неуютном пристанище Саша обитает с прибредающими из соседних деревень пьющими приятелями, время от времени выводя их в деревню на заработки.

– Тебе бы жениться надо, – сказал я ему как-то.

– Был такой опыт, – тут же отозвался он. – Теперь вон во Владимире дочь без отца растёт, сюда даже на лето не приезжает. Как чужая!

Однажды пришёл навеселе, ладил мостки на нашем прудике, у бани: вбивал сваи в илистое дно, настилал доски. В подпитии был он неуступчив, разговор вёл напористо, непременно кого-нибудь разоблачая, аргументы собеседника во внимание не принимал.

– Я вот всё гадал, что это здешний директор коровьего комплекса только узбеков на работу берёт? – рассуждал Четвертиков, вколачивая гвоздь в доску. – Они что, лучше меня работают? Нет! Может, выгода большая, потому как им платить можно меньше, они безответные? Я посчитал, ненамного меньше, о выгоде говорить не приходится. Тогда в чём секрет? А в том, чтобы извести русских! Оставить их без работы и – извести!

– Да он сам русский, я с ним знаком.

– Ничего подобного, у него украинские корни. И фамилия хохляцкая.

– Он на Украине-то никогда не бывал, насколько я знаю. А его действия продиктованы элементарным прагматизмом: узбеки не пьют, им можно доверить не только коровье стадо, но и – заграничную технику. Сам видел узбеков на комбайне, который на ходу солому пакует.

– Маскируется директор!.. А цель у него ясная… Он агент влияния… Участник заговора против России…

– Да сам ты агент влияния, – смеясь, возражаю ему. – Со своими друзьями спаиваешь Россию…

Спорить с Четвертиковым в эти минуты бесполезно, особенно – если в его речах возникала терминология детективных романов, пропитавших его своими замысловато-нелепыми, застревающими в воображении сюжетами. Но работал он старательно: выкосил дорожку в зарослях вокруг пруда, даже взялся порожек у бани починить да, видно, умаялся.

– Оставим на завтра?.. Мне бы деньжат за сделанное… И за порожек, если можно, вперёд… Я его обязательно сделаю, не сомневайтесь!

Расплачиваюсь и замечаю, как дрожат у него руки. От усталости? Или торопится выпить? Но магазин в соседнем Жохове уже закрыт. Хотя, да, как-то видел, ближе к вечеру появляется у нас на улице шустрый товарищ в потрёпанном пиджачишке, с рюкзаком за спиной и увесистой кошёлкой в руке, перехватывает мужичков, наклонясь, что-то шепчет и, договорившись, ведёт в переулок. Так здесь работает доставка палёного алкоголя.

А утром выхожу к автолавке и вижу в чинно стоящей толпе длинную фигуру размашисто жестикулирующего Саши Четвертикова. Он с кем-то раздражённо спорит, хотя, судя по блуждающему взгляду, видит собеседника неотчётливо; голос его криклив, лысеющая голова без кепки, которую постоянно теряет, а потом находит в самых неожиданных местах. Всё это означает одно: Четвертиков «загудел» и о ремонте банного порожка пока надо забыть.

Его «гудение» продолжалось дней пять, и вот наконец он является – сине-серый, тихий и вежливый.

– Помочь чем-нибудь?

– Да вон порожек тебя ждёт!

– Какой ещё порожек? – морщит лоб, припоминая. – А ну да, у бани. Надо же, забыл. Тут ко мне приятель из Владимира приезжал, мы отвлеклись… Тему интересную обсуждали, я в детективе одном вычитал… Вот вы как считаете, можно детектор лжи обмануть? Усилием воли?

Для него фиктивный мир потребляемых им детективных сюжетов – род наркотика, уводящего от реалий собственной жизни. А они проявляли себя самым жестоким образом. Как-то он вдруг пропал. Рассказывали: наши, деревенские, видели его на шоссе, у автобусной остановки, с разбитым в кровь лицом, замотанным какой-то тряпицей. Недели через две появился, показывал всем подживающие следы побоев, рассказывал о каких-то тайных сотрудниках, будто бы приехавших из заграницы, чтобы получить от него схему здания, где двадцать лет назад он работал в каком-то КБ. Хотя, конечно, все понимали, что он всего-навсего что-то не поделил в подпитии со своими собутыльниками.