Чтение онлайн

– И как же быть?

– Мне кажется, что нужно себя одёргивать, напоминать себе о мужестве, обязательном для живущего, – в любые времена. А пишущему стихи вообще повезло: «Дар, – сказал Баратынский, – это поручение». И это поручение должно быть выполнено. Важно знать, зачем пишутся стихи, зачем пишется музыка, зачем художник склоняется над мольбертом? Поэт ведёт интимный разговор с глазу на глаз с провиденциальным, как сказал Мандельштам, собеседником. Ты не представляешь себе своего читателя. Ты не знаешь ни его внешности, ни образа мыслей, ни его рода занятий. Ты пишешь, если можно так сказать, для неведомого собеседника, похожего на тебя, но он лучше, добрее, умнее, отзывчивее, чем ты… И очень хочется, чтобы он тебя понял, чтобы приложил твои стихи к своему сердцу.

А ещё помогает мне странное, но очень важное для меня ощущение: я стараюсь писать так, чтобы мои стихи понравились моим предшественникам. Иногда, написав стихо­творение, думаю: «А как бы его прочёл Иннокентий Анненский? А как бы отнёсся к этим стихам Пастернак?» Задача трудная, наверное, не­скромная, но её, мне кажется, надо перед собой ставить.

– А кому вы доверяете из современников? Кто первый ваш читатель?

– Первый читатель моих стихов – моя жена Елена Невзглядова. У нас с ней нет расхождений в понимании поэзии, поэтому мы и живём вместе. Она точна в оценках, и я чрезвычайно дорожу её мнением. Есть и друзья, и не обязательно пишущие, мнение которых для меня важно. И, конечно же, это читательское мнение. После выхода каждой книжки я получаю отклики, письма – и бесконечно за них благодарен. «Сочувствие» нам и впрямь даётся «как благодать». Не понимаю тех пишущих, кто говорит, что читатель им не нужен. Может быть, они, счастливцы, самодостаточны и ни в ком не нуждаются, но я этому кокетству не верю и такого счастья не хочу. Насколько же мне понятнее поэт, воскликнувший: «Читателя! советчика! врача! / На лестнице колючей разговора б!»

– Критики вам много крови портили?

– У меня нет большого доверия к сегодняшней критике. Среди критиков есть и талантливые люди, как правило, перешедшие в нынешнюю из предыдущей эпохи. С критиками мне и везло, и не везло. Меня всю жизнь и ругали, и топтали (достаточно вспомнить статьи в газете «Смена», в журнале «Крокодил», в центральной «Правде»), и в то же время хвалили. Я и в те годы не жаловался, и сегодня не стану. Кроме того, преимущество моего возраста заключается в том, что вряд ли кто сможет сказать мне нечто, чего бы я не знал о своих стихах. А несправедливая, злобная критика меня уже не волнует: стихи написаны, я сделал то, что за меня никто другой бы не сделал, – и другой судьбы себе не хочу. «Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, / Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм». Этот пушкинский завет меня не раз выручал и в молодые годы, тем более – теперь. «Ты сам свой высший суд» – и это абсолютно точно.

– А какие стихи вы не любите?

– Не люблю стихи, обращающиеся к аудитории. Вот Маяковского, признаюсь честно, недолюбливаю. То ли дело Блок, Анненский, Пастернак, Мандельштам, Заболоцкий… Почему? Потому что они обладали нормальным человеческим почерком. А когда ты обращаешься к аудитории, ты вынужден писать плакатным пером, чтобы написанное тобой увидели и с последнего ряда. Ты становишься «вещателем общих дум», вместо того чтобы обратиться к человеку, читающему стихи за столом, под настольной лампой.

– Но если бы не было Маяковского, с чем бы мы сравнивали?

– Речь здесь не идёт о том, чтобы не было Маяковского. Не дай Бог! Его ранние стихи, например «Послушайте!» или «Скрипка и немножко нервно», прекрасны. И вообще я никому не навязываю своё мнение. Маяковский – гений, но гениям иногда не хватает таланта. Точно так же и Достоевскому я предпочитаю Чехова.

Хотелось бы ещё сказать о том, что я ценю в стихах, за что их люблю. В настоящих стихах речь идёт о самом главном: о жизни, о смерти, о любви, о природе, об искусстве, о смысле жизни. Стихи – это великое утешение. И иногда мне кажется, что поэт в этом смысле ничуть не хуже священника. А может быть, и превосходит его. И недаром стихи – это в каком-то смысле молитва, то есть горячее, «из пламя и света рождённое слово». В стихах не обязательно должны присутствовать церковные реалии, по мне, так даже лучше, когда их нет, но прекрасное стихотворение – это и есть молитва. Стихи – это радость, это исповедь, откровение, озарение и великое утешение человеку.

– Человек нуждается в утешении? А как же: «Человек – это звучит гордо!»?

– Конечно, жизнь трагична. Конечно, жизнь грустна. Конечно, все мы обречены на смерть – и знаем об этом с детства. Сколько неприятностей подстерегает человека, сколько опасностей, искушений, сколько лжи, сколько кошмара!.. Достаточно вспомнить Освенцим… «Можно ли писать стихи после Освенцима?» Да, и на наших глазах происходят несправедливости, обманы, трагедии, землетрясения, цунами, войны, теракты… Всё так. Всё – правда. И благополучия нам никто не обещал и не обещает. Но что замечательно: вот я думаю, – какой же смысл существует в жизни? И понимаю, что у каждого этот смысл свой. Один его находит в Боге и вере. Другой – в удовольствиях. Третий – в любви. Четвёртый – в любви к детям. Пятый – в любви к своему делу. Кто-то видит для себя смысл в бессмыслице и радуется ей… Но мне кажется, есть один общий смысл для всех… И я его называю поэтическим смыслом жизни. Думаю, нет ни одного человека, даже самого отпетого мерзавца, который бы, пусть иногда, пусть раз или два в жизни, не залюбовался на морскую волну, на поле, через которое он идёт, на лес, речку, облака над головой… Жизнь как будто нарочно на земле устроена так, что она – поэтична. Несмотря на все ужасы, прекрасна. Кто-то позаботился о том, чтобы горели ночные звёзды, шумели морские волны, пели птицы, летали бабочки и стрекозы, лиловыми, розовыми пятнами проступал за железнодорожным откосом иван-чай.

Ясень шумит за моим окном… Я раскрываю окно и смотрю на него… Боже мой, какое счастье! И днём, и утром, и вечером – как он шумит! Как будто разделяет со мной доставшуюся мне жизнь и входит в неё. Одна из моих любимых строчек у Фета: «Не я, мой друг, а Божий мир богат!» Как это правильно! Не с собой надо носиться, а с этим «Божьим миром». Этот мир – это и есть наша душа. Душа впитывает всё, что её окружает, вбирает в себя – и таким образом растёт.

Что делает поэт? А собственно, он ничего не выдумывает. Стихи не выдумка. Это поэтический смысл, растворённый в жизни, а поэт закрепляет его в слове, берёт его в свои стихи. И читатель находит в стихах подтверждение своему горячему лирическому чувству, своему знанию о жизни или догадках о ней. Хороши стихи или плохи? Как их оценить? Читательский дар так же редок, как и дар поэта. И даётся, по-видимому, от рождения, в силу особого устройства души. И такие люди есть. Назову, например, Сергея Коробова, живущего в деревне в Вологодской области. Иногда я получаю от него письма: он стихи понимает лучше любого филолога. И никакой научный метод, никакой структурализм не заменит поэтического слуха, подлинной любви к стихам. Тьма – свет, день – ночь, жизнь – смерть и т.п. – эти оппозиции есть у любого, даже у самого беспомощного поэта, и они сами по себе ни о чём не говорят. Ямбами писал и Пушкин, и какой-нибудь нынешний стихотворец тоже. И количество трёхстопников или «паузников», пиррихиев и спондеев тоже объяснить, хороши стихи или плохи, не может. Не в этом дело.

А вот что это? Как определить? О стихах говорить так же трудно, как о музыке. Но для себя лично я нашёл такое самое простое определение: я считаю хорошими те стихи, которые мне внушают радость. Они могут быть самыми печальными или мрачными, но они внушают радость. И если это чувство радости возникает, тогда почти наверняка стихи талантливы. Это домашняя формулировка, и я на ней не настаиваю, только делюсь опытом: говорю о своём понимании поэзии.

– Может ли быть опоэтизировано подлое и низкое?

– Тут надо быть очень осторожным. Почему? Вспомним Бодлера. Вспомним Малларме. Французская поэзия («проклятые поэты») сумела сказать о низком и мерзком – и остаться поэзией. Тут всё дело в том, КАК об этом сказать. Нельзя отворачиваться от мрачных и дурных сторон жизни. Но нужно, видимо, говоря и о них, сказать то, что вносит некий новый смысл, новое знание о жизни, «новый трепет». Вносит нечто непривычное, жестокое и всё-таки важное. Но упиваться безобразием, страстно его любить, я думаю, не стоит. Дальше – тупик.

Русскую же поэзию я люблю ещё и потому, что она не получала удовольствия от грязи и пошлости. Удовольствия не получала, но старалась их понять: «А если грязь и низость – только мука / По где-то там сияющей красе…» Конечно, были и исключения, но они это правило наглядно подтверждают. Таков, например, Бурлюк с его червивым небом. А вот Ходасевич с его жёсткими, иногда малоприятными лирическими сюжетами («Где пахнет чёрною карболкой / И провонявшею землёй…»), безусловно, сохранил верность поэзии, поэтической музыке и именно этой музыкой смывал «грязную пену».

– Вам удалось передать кому-то свой поэтический восторг?

– Смею на это надеяться, хотя слово «восторг» я заменил бы каким-нибудь другим, более тихим и спокойным. Мне повезло. В лито, которым я руководил много лет, приходили юноши и девушки с созвучным мне мироощущением и миропониманием. Стихийно образовался союз единомышленников. И всё воспринималось точно, и меня понимали с полуслова. Так и передаётся и сохраняется традиция. Но научить писать стихи нельзя – и не нужно. Можно лишь помочь тем, у кого есть призвание. А лучшие учителя стоят на книжных полках.