Чтение онлайн

В то утро он надел гимнастёрку и пилотку, подаренные со своего плеча ещё взводным, нацепил награды, включая боевые. Не забыл и медали «Ветеран труда» и к 100-летию Ленина, взял гармошку и пошёл в переход, что отстоял от афганского метров на пятьсот.

Когда он положил перед собой коробку из-под обуви, лёгкая тревога и стыд охватили Степаныча. Он уже было хотел повернуть назад, отказаться от этой безумной затеи, но вспомнил любимую присказку взводного: «Только вперёд! И ни шагу, мать твою так, назад!» Какая-то давно забытая бесшабашность охватила Степаныча, и он грянул:

Я не знаю, где встретиться

Нам придётся с тобой.

Глобус крутится, вертится,

Словно шар голубой.

Голос его всё креп и креп, а инструмент звучал всё громче и чище.

Но ещё таких пунктиров нету,

По которым нам бродить по свету.

Репертуар, конечно, был студенческий, к тому же 50–60-х годов, но многие всё же останавливались, а некоторые и кидали что-то в коробку. К Степанычу приходила уверенность.

А я еду, а я еду за туманом,

За мечтою и за запахом тайги…

«Это кто же теперь едет за туманом, а тем более за запахом тайги. Всё больше за запахом, сам знаешь чего», – проворчал среднеодетый мужчина, бросая смятую десятку.

Степаныч расходился всё больше. Но тут-то и подошли два милиционера…

Один совсем сопливый сержантик, второй офицер – весьма, весьма упитанный, с лицом красным, как перезрелая малина.

– Лейтенант Востряков, – представился он. – Кто таков? И почему нарушаете?

Степаныч не то чтобы испугался, но очень смутился. И стал сбивчиво рассказывать биографию. Всю. Начиная с «сына полка» и до работы в НИИ. Лейтенант внимательно рассмотрел паспорт Олега Степановича, даже, кажется, понюхал его и неожиданно спросил:

– А что ещё-то можешь? Или, может, у тебя репертуар какой-нибудь блатной или криминальный. Давай, покажись!

И Степаныч что было мочи и настроения пошёл:

Наступает минута прощанья,

Ты глядишь мне тревожно в глаза...

И, видя, как внимательно слушает его лейтенант, на полном подъёме закончил:

Прощай, милый взгляд.

Не все из нас придут назад…

– Ну, уважил, – по-простому сказал Востряков. – Это же моя любимая. И где эта славянка? Где её любовь? Ладно, приходи. Только завтра захвати орденские книжки, а то, может быть, ты эти значки в соседнем переходе прикупил, чтобы граждан разжалобить.

В переход Степаныч приходил почти каждый день, и даже постоянные слушатели постепенно появлялись. Репертуар пришлось немного обновить. Но Степаныч разучивал только проверенные песни, а не эту современную лабуду: «Ты меня встретила, я тебя встретил, ты не заметила, я не заметил» – и так до скончания века. Нет, этого он петь никогда не будет, твёрдо порешил Степаныч. Другое дело «На позицию девушка провожала бойца» или «День Победы», который порохом пропах. Его особенно любили слушать 9мая, так что приходилось за день петь раз пять. И благодарили в эти дни щедро. Честно говоря, очень. Однажды какой-то молодой, судя по одежде из «новых русских», даже сто долларов положил со словами: у меня дед на той войне погиб, спасибо тебе, отец.

Сначала деньги он не считал, а только складывал в старый портфель, с которым ещё ходил в НИИ, а когда посчитал, понял: время, когда можно будет не только помечтать, но и реально подумать о Париже, ещё очень, очень далеко. Пожалуй, несколько лет. Лёгкий холодок сомнения пробежал по телу. И Степанычу очень захотелось плюнуть и на снег, и на гармошку – на всё. Но властный голос взводного – «Только вперёд!» – остановил.

С тех пор Степаныч не пропускал ни одного дня. Пел, когда болело горло, пел, когда пальцы сводило от мороза, пел, когда ноги предательски не держали, а сердце то трепыхалось словно птичка, то сжималось, как камень. И время, когда можно было реально поразмыслить о Париже, наконец пришло.

Однако тихие опасения всё же тревожили его. Как там, справится ли он в путешествии? Олег Степанович никогда не был за границей. А тут сразу – Париж! Одиннадцать дней!

В город мечты они прилетели вечером и разместились в гостинице «Чёрный кот». Рядом с Монмартром, определил по карте Степаныч. Номер был крошечный, простой и неуютный, похожий на те номера, в интерьерах которых Тулуз-Лотрек писал своих знаменитых «барышень». Степаныч поглядел в окно и напоролся на большую неоновую надпись «Сексодром», а с другой стороны виднелась красная мельница «Мулен Руж». Было душно и, когда он открыл окно, в номер ворвался громкий гул толпы туристов, который не смолкал до самого утра. Под него Степаныч и заснул.

Утро было тихим и спокойным. Сексуальная вывеска уже не сияла своим неоном, а около мельницы туристы оставили лишь горы мусора. Степаныч спустился на первый этаж, где в небольшом закутке их группе был приготовлен завтрак: не то кофе, не то чай из большой бадьи, брикетики масла и джема да булочки. Кстати, булочки Степанычу очень понравились своей свежестью и непередаваемо вкусным запахом.

Первая экскурсия была ознакомительной. Сев в автобус, Степаныч только и слышал: «Поверните головы налево. Посмотрите направо». После обеда то же самое повторилось в Лувре, с той только разницей, что у «Моны Лизы» задержались подольше. Эту работу великого Леонардо Степаныч знал по репродукциям очень хорошо, но она никогда не производила на него особого впечатления. Так было и на этот раз, когда знаменитая дама предстала «вживую». Степаныч посмотрел на знакомый абрис лица и попытался разглядеть «загадочную» улыбку. Но вновь ничего особого не увидел и стал с интересом наблюдать за толпой японцев в наушниках, которые, повинуясь неслышной в зале команде, крутили головами, сдвигались то вправо, то влево и постоянно делали какие-то пометки в блокнотах.

Вечером Степаныч твёрдо решил, что с завтрашнего дня он начинает жить по собственной программе, и углубился в путеводитель и карту Парижа.

Утром, прогулявшись от площади Пигаль до сердца Монмартра, он приглядел для ужина кафе «Две минуты», окружённое сонмом уличных художников, и отправился на метро к своим любимым импрессионистам. И Клод Моне, и Эдуард Манэ проскочили быстро. Постоял только у «Олимпии» да у «Завтрака на траве». Зато от «барышень» Лотрека, о которых вспомнил ещё в гостинице, долго не мог отойти. Степаныч понимал, кожей чувствовал, что художник передаёт одновременно и сладость жизни, и страшное её дно. Вот и у меня, подумал Олег Степанович, в жизни было всё – и вершины, и чёрт знает что. Покончив с импрессионистами, Степаныч нашёл ближайшее кафе, заказал себе большой багет с ветчиной, листьями салата и овощами и бокал холодного белого (красное он не любил) вина. Степаныч, с удовольствием поглощая нехитрую, но ужасно вкусную еду, внимательно рассматривал видневшийся вдали купол Дома инвалидов и изумрудную лужайку перед ним. На душе было беззаботно и хорошо! Париж открывался всё с новых и новых сторон. Жизнь Монмартра была непохожа на жизнь, что течёт здесь у Дома инвалидов, а толчею вокруг Эйфелевой башни не сравнишь с тихим величием моста Александра III. Люксембургский сад, Латинский квартал, площадь перед Нотр-Дам не спутаешь с демократичной торжественностью Елисейских Полей. И почему это, размышлял Степаныч, в Москве иностранцам никуда не посоветуешь сходить, кроме как к Кремлю – в центр. Не пошлёшь же их в Медведково, Бирюлёво или в Выхино?

Ну а дальше? А дальше Олег Степанович гулял. Благо евро наменял немало. Бродил по всем закоулкам города. Добрался даже до нового района Дефанс и решил, что строящееся московское Сити по всем статьям проигрывает ему. Вечером обычно располагался в том самом кафе «Две минуты» и долго разглядывал уличных художников да мельтешащую между ними пёструю толпу. Заказывал не только вино, но и пару порций коньяка, запивая кофе, настоящего аромата которого он, похоже, до этого никогда и не испытывал. А заедал всё полюбившимися круассанами и вкуснейшими сырами на старинной тарелке. Добравшись до номера, он перед сном всегда рассматривал альбомы, которые покупал в каждом музее. И, удовлетворённый, крепко засыпал. Даже боли в ногах и в сердце, кажется, отступили насовсем.

В последний день путешествия Степаныч решил пообедать на Елисейских Полях, подвести, так сказать, итоги. К обычному меню добавил креветок и большое блюдо крупных улиток.

Прощай, Париж! Я обязательно вернусь сюда, сяду за этот самый столик и закажу то же самое. Так он начал итоговый монолог для себя. Перебирал парижское волшебство день за днём. Вспоминал Пигаль, Монмартр, Родена и крутящих головами японцев. Но остановился и надолго задумался, когда вспомнил, как был поражён необычной скульптурой. Бронзовый человек уже пронёс верхнюю часть тела и ногу сквозь каменную стену и двигался прямо на толпу туристов. Уже потом, в номере, рассматривая книгу «Париж. Достопримечательности», Степаныч узнал, что эта скульптура навеяна очень популярным у французов рассказом Айме «Проходящий сквозь стену» – лирическим повествованием о тихом, скромном бухгалтере, спокойно преодолевавшим любые препятствия. Не так ли и я, думал Олег Степанович, всю жизнь пытался пройти сквозь стены. Стена секретности и тупости некоторых руководителей в НИИ, когда его настойчивая просьба о закупке на Западе новейших компьютеров воспринималась чуть ли не как антисоветская деятельность. Потом стена отчуждения, которая неизвестно откуда появилась после прощания с работой. А стена стыда и сомнений, которые возникли перед выходом с гармошкой в переход?! И, наконец, стена, закрывавшая всю жизнь от него и Марины этот прекрасный город. Разве мог он в те времена даже подумать о такой поездке? Только мечтать, мечтать вместе с Мариной. Но так безжалостно и с работы его бы не выгнали тогда. Почёт и уважение были в Союзе гарантированы. Тогда – сейчас, сейчас – тогда. Мысли путались вместе с очередным бокалом вина.