Чтение онлайн

Чем же ещё большая русская Литература отличается от малой? Тем, что занималась исключительно человеком, его сутью! Фи! Какая тривиальщина, скажет кто-то. Но не надо спешить. Человека можно исследовать по-разному. Разве детективщики тоже им не занимаются? Так в чём разница? Основной целью подлинной Литературы является не просто человек, но Идеал Человека и путь к этому Идеалу! Именно этим прежде всего отличается творчество русских гениев - Гоголя, Достоевского и Толстого! Они твёрдо и последовательно укрепляли друг друга в данном направлении. Гоголь пытается поднять Чичикова и чрез него показать путь к духовному обновлению. Вся череда основных героев Достоевского - Подросток (20лет), Раскольников (21год), Игрок (25 лет), Идиот (26лет) - это всё одно лицо, в том числе и сам Достоевский, в своём развитии. Апогей этого развития - Алёша Карамазов, человеколюбец, и его путь к Всечеловеку из "Пушкинской речи" Достоевского.

Именно в такой перспективе хорошо видно, куда вела идея Достоевского - уточнить путь человека к совершенству, к Богу, к Христу. Ведь все величайшие наши классики были христианами! Но поиск Идеала Человека, пути к Идеалу и попытка изобразить его подлинно многозначно и художественно, чтоб захватить душу каждого, чтобы помочь каждому понять себя, мир и правильный путь, - конечно, далеко ещё не всё. Да и что значит изобразить подлинно художественно и многозначно? Это значит выстроить свою книгу по образу мироздания, Вселенной, вложить в неё чувство Вечности и Бессмертия! Именно это качество очень ярко обнаруживается у наших гениев (из классиков советских его, пожалуй, сумел особенно сохранить Шолохов в "Тихом Доне"). Обнажая суть проблем человека и тем самым показывая страстное желание добиться каждым бессмертия через всего себя и через всякое своё деяние, подлинная классика пытается дать такой толчок каждому, чтобы он искал немедленно тот Смысл, который поможет именно ему и именно в достижении бессмертия. "Что сделал ты для Вечности в этом бесконечном мире?" - словно бы вопрошают с каждой страницы наши литературные титаны.

Но как фактически достигается ощущение вечности? Это сложный вопрос. У Гоголя, допустим, на вечность работает само название поэмы, его вселенское противоречие. Мёртвые души! Это словно бы плевок-вызов безбожного времени мирозданию и совершенству! Кроме того, у Гоголя есть особая фактура звучания и слога, и сути его книг: апостольское вопрошание его лирических отступлений, тоска, затерянность одинокого путника в бескрайних полях России, на её бесконечных, бессмысленных дорогах. Просторы России тут олицетворяют мироздание.

У Достоевского это особая "муравейниковость" сюжетов, где мир людей и их идей как мир Вселенной, причём вращаются они все вокруг одного, максимум двух стержней; это бесконечный внутренний диалог героя, казалось бы, с собой, но на самом деле со всем миром и т.д. Тяжёлая фактура какой-то фатальности Достоевского, особый символизм его сюжетов, часто очень схожих с евангельскими - а сюжет Евангелия внутри каждого из нас!
– и приводят в трепет душу, зовут искать себя, анализировать своё смятение и его причину.

Но для чего нужно именно такое сочетание: поиск Идеала Человека, пути к Идеалу и это чувство бесконечности и вечности? Это нужно лишь для одного - внушить каждому, что только путь к Идеалу является путём в бессмертие.

Таким образом получается, что подлинная Литература - это, по сути, религия. Да и разве в основе всех религий мира не лежит прежде всего Литература и разве не через Слово и развивались все религии мира? Не зря же роман "Братья Карамазовы" порою называют Библией. Да, у религии и у литературы одна цель - сделать Человека более совершенным, а отсюда и сделать его жизнь лучше, гармоничнее.

Но наша цель - не в исследовании взаимоотношений литературы и религии, хотя это и важнейший, сложнейший вопрос литературоведения, цель нашей статьи - сама суть литературоведения, которое в том числе должно изучать и красоту религиозных текстов и значимость их смыслов, открываемых через эту свою суть. Разумеется, описанный здесь подход не отменяет и всех остальных критериев литературоведения и искусствоведения - обнаружения глубины, а главное, новизны идей и образов, их жизненности и реализма, типичности, динамизма и завершённости сюжета, архитектоники творения ипр. Мало того, история показывает, что для понимания отдельных творений особенно необходим именно подход через всё творческое наследие автора, всю его жизнь и даже смерть. Здесь выстраданность идеи и сюжета, интеллектуальные усилия творца, его муки в преодолении невозможности претворить созревший величайший замысел - то есть всё развитие мысли!
– становятся критерием оценки, здесь само положение произведения в перечне творений данного автора фактически подтверждает и могущество всего неосуществлённого замысла. Этим отличается, допустим, оценка "Мёртвых душ" - произведения, если его рассмотреть отдельно, достаточно слабого, однобокого. Но мы знаем подлинный Замысел Гоголя. Он виден в его набросках и записках, письмах, он выводится из сути "Выбранных мест из переписки с друзьями" и её мощи. То же можно сказать и о творчестве Толстого, чьи духовные искания после перелома значительно усилили ценность художественного творчества. В его феномене дух человечий оказался весьма прагматичным и дальновидным: сначала он привлёк к себе читателя беллетристикой, пусть и фундаментальной, а потом заставил внимательно слушать уже "В чём моя вера?" и прочее.

Да, оценка художественного творения - очень непростое дело: ведь всякое подлинное творчество так же противоречиво и многозначно, как человеческая жизнь. Но для чего вообще это нужно? И разве сейчас, когда у людей во всём мире столько проблем, когда угроза кризиса снова давит, нет более важных вопросов? Но что важнее бессмертия? И разве не от искривления Пути, в том числе и тут, в оценке идейных вопросов, ставящихся литературой, мы губим себя и свою жизнь?

Александр ЗЕНКИН, член Российского философского общества, ЙОШКАР-ОЛА

Сергей Шаргунов: «Не люблю смотреть на своё отражение»

РАКУРС С ДИСКУРСОМ

"ЛГ"-досье:

Сергей Александрович Шаргунов - прозаик, критик, публицист, поэт. Родился в 1980году в Москве в семье священника. Выпускник МГУ по специальности "журналист-международник". Автор книг "Малыш наказан", "Ура!", "Как меня зовут?", "Птичий грипп", "Книга без фотографий".

– Тебя задевает, когда говорят, что Шаргунов - писатель от политики, который провоцирует на эмоции, но мало что оставляет в душе читателя?

– В такой формулировке впервые слышу от тебя. А разве эмоции и "душа читателя" не связаны? И кто такой "писатель от политики"? Литература - дело одинокое и безоглядное. Ни одного ангажированного слова нет ни в одном моём художественном тексте. В чём я вижу смысл своих литературных занятий? Передавать непередаваемое, возиться с красками, исследовать человека. Смею думать: пишу о жизни и смерти, о времени, любви, страстях, о растерянности и надежде, падениях и подъёмах. И даже там, где пишу о новейшей истории, стараюсь сохранять, с позволения сказать, полифоничность.

– Но политика в твоём творчестве явно не на последнем месте[?]

– Нет, в жизни так. В книгах - люди, характеры, образы и ощущения. Хотя и в жизни сначала в большей степени была литература. В 19лет я пришёл в "Новый мир" с рассказами и стал печататься. Были книги. А поучаствовать в политике я попытался в 24 года. Но это был не карьерный ход, а нечто обратное. Импульсом стала "монетизация льгот", когда, по моим впечатлениям, у нищего отняли последнюю ветхую суму. Возмущённые люди вышли на улицы, и на этом фоне в ту зиму я создал своего рода народническое движение, которое назвалось "Ура!". Костяк составили литераторы, журналисты, художники, музыканты. Например, Роман Сенчин был одним из основателей. Мы постоянно устраивали литературные встречи, поэтические вечера (с Емелиным, Родионовым и другими), а уличными акциями пытались противодействовать наглости "хозяев жизни", бороться против общественного удушья, по сути, против исторического тупика. Несколько раз я оказывался на пороге тюрьмы, задерживали, держали в КПЗ, спецслужбы гонялись за мной по Москве, устраивали обыски в квартире. А в 27 лет, оставаясь независимым человеком и оппонентом власти, я решил участвовать в выборах в Госдуму. Когда потребовали капитуляции, а я отказался, сняли с выборов, и в бюллетенях на месте моей фамилии сквозил пробел. После чего на несколько лет я очутился в условиях социальной изоляции с запретом на ТВ и в прессе. В сегодняшней России политики нет, кроме фальшивой и мёртвой, а значит, нет и меня в политике. Продолжаю высказываться о том, что волнует или возмущает - через статьи и выступления. Но предпочитаю прозу. Сейчас вот пишу своего рода семейный роман на фоне осени 93-го.

– А каким ты видишь себя со стороны? Если бы ты был критиком, то что написал бы о себе самом?

– "Я!..
– что за дикое слово!" - могу повторить за Ходасевичем. Не собираю свои фотографии и не люблю смотреть на своё отражение. Может, из нашего разговора какой-то образ у кого и возникнет. А так - хотелось бы видеть себя вольным художником, независимым от суждений и предрассудков.

– Критики, кстати, так и не могут определиться насчёт тебя. Относят тебя то к правым, то к левым, то к патриотам, то к либералам[?]