Чтение онлайн

Бомжи, алкаши, меняющие кровь на водку, санитары, врачи, охранники[?] Калейдоскоп чужих бед и скорбей. Жёстко, натуралистично, правдиво.

И всё это - глазами больничного охранника. Взгляд сочувствующего наблюдателя. С объективностью невмешательства и с субъективностью сопереживания.

"Я начал записывать: сценки, фразочки. От впечатлений. Потом это стало единственным способом вырвать себя из отупляющего их потока, когда приходил домой с дежурств. Казалось, слышу, вижу, чувствую - и не существую. И когда пишу - помню не себя, а чьи-то лица и голоса. Поэтому не ставил никаких дат, не было смысла. Только если год проходил - это что-то значило. 1994-й[?] 1995-й[?] 1996-й[?] 1997-й[?] Сколько людей осталось в этих записях, я не могу осознать - а были их тысячи. Приёмное отделение обыкновенной городской больницы. Вроде бы одно и то же. Подъехала "скорая" - и кто-то ещё поступил. Не было дня, чтобы на моих глазах кто-то не умирал. Но ко всему привыкали".

Привыкали все, кроме одного человека. Именно его взгляд на происходящее, вскрывающий ужас в обыденности, правдивый и точный, интересен читателю. Эта книга о том, как нельзя оставаться человеком, не страдая, не сострадая, не преодолевая боль. О том - что нельзя излечиться от впечатлений. Их надо принять, впитать в себя, пережить, хотя хочется оттолкнуть и забыть.

"Дневник больничного охранника" - книга, на которой как на вековом дубе несколько сотен зарубок, глубоких и свежих, угрожающих жизни целого ствола, но всё-таки не погубивших его, не сломавших. Зарисовки, небольшие этюды, картинки каждодневной больничной жизни без прикрас и какой бы то ни было сюжетной обработки. Минимум литературы, максимум жизни. Вот, например.

"Бомж. Привезли в самые морозы с улицы - лечили, обжился. Но лечение закончилось. Здоров. Выписывают. И он плачет[?] Собирался полдня, хотя и нечего собирать. Вызвали нас. Умолял отпустить последний раз помыться. "Ну дайте помыться, парни, завтра же Рождество!" Но нам приказали его выкинуть. Я сказал всем, что сам выведу его - иначе бы избили. Вижу - он уже замерзает. Отдал ему свою шапку - только чтобы ушёл и чтобы не видеть этого". Или вот ещё. "Один из охранников - вчерашний школьник - купил на получку видеокамеру. Первое, что сделал: побежал с ней в морг снимать "фильм ужасов". То есть чьи-то ноги ампутированные и руки[?] И это не взрослый садизм - это детское любопытство".

Из таких ёмких и аскетичных с художественной точки зрения зарисовок состоит вся книга. Читать её трудно и больно. Писать, наверное, было тоже не легче. В интервью "ЛГ" Олег Павлов признался, что считает "Дневник больничного охранника" своей лучшей книгой. Хотя уже были опубликованы произведения, принёсшие ему известность и премии: "Казённая сказка", "Карагандинские девятины", "Асистолия"[?] Почему? Потому что, по мнению автора, подлинная литература - это правда. "Со временем понимаешь, что точность - это и есть честность. Сама жизнь точна в мельчайших деталях, стало быть, если что-то не обладает её же точностью, оно безжизненно, фальшиво. Так что я не мог бы написать ничего точнее, сделав его просто сырьём".

Книга эта действительно сырьё, богатый материал для серьёзного романа. Но, пролежав четырнадцать лет, романом он так и не стал. Не стал и повестью. Потому и жанр - дневник. Что ж, имеет право быть.

Однако вот какое дело. Больничная жизнь представлена как беспросветная горемычная рутина: люди болеют и умирают, охранники грубы, санитары бездушны. Да, но ведь кто-то и выздоравливает! Кто-то сочувствует. Кто-то смеётся, радуется и шутит. Но ничего этого у Олега Павлова нет. Ни улыбки, ни шутки. Но так ведь не бывает. Получается несколько однобокая точность. Жаль, что сырьё не вылежалось до романа. Возможно, в романе и удалось бы преодолеть эту однобокость, добавить светлых красок и написать жизнь полноценную, а не деградирующую, болезненную, стремящуюся к разрушению и распаду.

Полина ПАНАРИНА

Ирландец вне Ирландии

КНИЖНЫЙ

РЯД

Алан Кубатиев. Джойс .
– М.: Молодая гвардия, 2011.
– 479с.
– (ЖЗЛ).
– 5000экз.

Джеймс Джойс родился в 1882году в Дублине, 110лет назад он впервые уехал из Ирландии, а 100лет назад побывал там в последний раз. Разумеется, это всего лишь цифры, но их совпадения всегда много значили для писателя, посему отметим их и мы. Тем более что Алан Кубатиев, автор первой русской биографии Джойса, старается в своей книге представить "Джойса изнутри", с точки зрения его резонов и побуждений, - насколько это возможно. Если учесть противоречивость знаменитого ирландца, его склонность к саморазрушению и разрушению ближнего мира - и при этом несомненную притягательность его натуры, надо признать, что Кубатиев поставил себе весьма сложную задачу - беспристрастно любить Джойса - и справился с нею достойно.

Нам, русским читателям, не привыкать чтить писателей, которые любили Россию издалека. Гоголь и Тургенев нередко нуждались в удалении от родины, чтобы воспламениться ностальгическим зарядом. Джойс придал этому заряду силу реактивную. Он рвал с Ирландией так, как рвал с самыми близкими людьми, - угрюмо, демонстративно, с язвительными упрёками в ханжестве и невежестве, с насмешкой и полным сознанием собственной правоты. Потом он писал статьи об Ирландии в итальянской газете "Пикколо делла сера", делал Дублин местом действия своей очередной книги и - он сам это ставил себе в заслугу - "открыл для Австрии ирландский твид". Словом, вёл себя вполне обычно для писателя-эмигранта, который чувствует себя обиженным родиной и удовлетворяется таким положением вещей.

Его писательского феномена вообще-то могло не быть: Джон Джойс, разоривший семью алкоголик (которого Джеймс, единственный из всех детей, нежно любил), был не в состоянии дать сыну сколько-нибудь приличное образование, но[?] случайно на прогулке встретил знакомого священника, и тот, проникнувшись состраданием к бедствующему многодетному семейству, предложил бесплатно поместить двух старших сыновей в хорошую иезуитскую школу. Так в жизни Джеймса Джойса появился благодетель - первый из многих, которые всегда очень своевременно оказывались рядом: когда умирала мать, посылавшая ему деньги, брат отказывался тащить на себе его хозяйство, а много для него сделавшие старшие друзья позволяли себе вежливую критику его книг, и Джойс от них отдалялся.

Но дело не только в натуре Джойса - неуёмной, невероятно работоспособной (хотя и способной только к придирчиво избранной работе), не знающей меры ни в выпивке, ни в тратах, ни в эмоциональных проявлениях, ни в творчестве. Знаменитый психиатр Карл Юнг, лечивший дочь Джойса, заметил, что в другое время его работы не были бы допущены к печатному станку. Однако время было именно такое: искушённая публика жаждала погружения, анализа, игры, деконструкции - и в этом Джойс был первейшим мастером. Кубатиев замечает, что Вирджиния Вулф не выносила Джойса, не понимая ещё, что её собственное творчество будут рассматривать в русле его метода. Напротив, Сергей Эйзенштейн был в восторге от встречи с писателем и не сомневался в его влиянии на себя. Бернард Шоу и У.Б. Йетс давали Джойсу лестные рекомендации, так и не добравшись до конца "Улисса". Что касается "Поминок по Финнегану", то, со слов Джойса, он написал эту вещь, чтобы дать критикам работу "на ближайшие триста лет". Что и говорить, он мыслил масштабно, хотя был физически немощен, и если на русском языке биография Джойса выходит впервые, то на Западе его жизнь и жизнь Норы Барнакл, его музы и жены, подвергались пристальному изучению.

Большая заслуга книги Алана Кубатиева именно в том, что он сумел показать такого Джойса - не составленного из разных кусков, а противоречиво-цельного, слабого и сильного, эгоистичного и заботливого, вздорного и умного. Джойса-мастера, щедро, откровенно, а порой и мстительно вводившего в рассказы и романы своих родственников и соседей, друзей и врагов, коллег и случайных знакомцев. Он жонглировал их свойствами, комбинировал, черпал их из себя, сравнивая себя с ныряльщиком, который пытается коснуться дна. На то, чтобы показать такого Джойса, у автора биографии ушло много сил, эпоха рядом с ним выглядит бледной, он - индивидуальная планета, вокруг которой всё вращается, а люди для него - потенциальные читатели его книг. По мнению Кубатиева, Джойс даже недовольство независимостью Ирландии выражал потому, что "она грозила переменой тех отношений, которые он так тщательно выстроил между собой и родиной". Ирландия стала его пациентом, которого он "оперировал без наркоза", - и мы, не вполне представляя, заслужила ли это Ирландия, волей-неволей должны сочувствовать лихому хирургу. В конце концов зато критики после этого писали, что Ирландия возвращается в лучшую европейскую литературу!