Чтение онлайн

Поедешь направо - попадёшь в железные объятия олигархов. Ни для кого не секрет, что нынешней демократической Америкой правят "триста семей", удерживающие в руках основные экономические рычаги буржуазного общества. Разумеется, им приходится делить власть с высшими государственными чиновниками. Но даже стратегический союз буржуазии и высшей бюрократии не спасает положения. Периодические шатания от политики огосударствления (кейнсианство) к политике принудительной приватизации (рейганомика и тэтчеризм) свидетельствуют о том, что ни политическая, ни теоретическая мысль Запада не справляются с существующей исторической ситуацией.

В буржуазной цивилизации за всё приходится платить. И рано или поздно выращенная в Китае рыночная кошка, умеющая ловить мышей при любой идеологической окраске, примется за китайского дракона, причём без всякой оглядки на Конфуция.

Для России остаётся лишь третий, наиболее радикальный путь, именуемый в политическом лексиконе "левым". Он требует сохранения централизованной мощи государства - высшего достижения российской и мировой цивилизации. Но одновременно - превращения этой мощи в послушный инструмент идеологически сплочённой воли общества.

"Жить по совести" - вот категорический императив русской культуры. Подчинение законов цивилизации нравственной логике - вот величайшая идеологическая революция.

До тех пор пока самодеятельность гражданского общества не достигнет оптимальных размеров, чисто политическая организация общества будет страдать неизбежным малокровием.

Только преодоление политического неравенства управляющих и управляемых позволит России в полной мере реализовать преимущества своей цивилизации. Колоссальный духовный потенциал российского общества уже давно не умещается в затхлом пространстве номенклатурного отбора кадров.

Но в таком случае Россия обречена на социализм, ибо социализм - это не казарменная уравниловка и не расчётливая благотворительность социал-демократического государства. Социализм - это общество политического самоуправления трудящихся, свободных как от свирепой власти капитала, так и от могучей "корпоративной" хватки государственных чиновников.

«Хочется жить в креативной России»

ПИСАТЕЛЬ У ДИКТОФОНА

Олег Хлебников считает, что страну спасёт средний класс

"ЛГ"-ДОСЬЕ:

Хлебников Олег Никитич - поэт, журналист, кандидат физико-математических наук. Родился в 1956году в Ижевске. Окончил Ижевский механический институт, аспирантуру ВЦ АН СССР (Москва), Высшие литературные курсы при Литинституте. Автор многих книг стихов, участник международных поэтических фестивалей. Внастоящее время - зам. главного редактора "Новой газеты".

– Вы дебютировали как поэт в далёком 73-м году в "Комсомольской правде". Вам было всего-то 17лет. Как получилось, что удалось опубликоваться? Кто-то помог, порекомендовал ваши стихи?

– Семнадцати мне тогда ещё не исполнилось. И всё произошло для меня совершенно неожиданно. Влюблённая в меня девушка послала мои стихи в "Алый парус" (была такая страничка для тинейджеров в "Комсомолке") по своей инициативе. Неудивительно, что открывший письмо Андрей Чернов, который там даже не работал, а только печатался, ну и заходил помогать, усомнился в подлинности прочитанного - женский почерк, а вдруг вообще плагиат? Потом он мне говорил, что, прочитав подборку первый раз, запомнил какие-то строчки и, когда читал повторно, решил, что эти стихи уже где-то публиковались. Но тогдашний капитан "Алого паруса" Юрий Щекочихин отмёл все подозрения и с лёту поставил подборку в номер. Я "Комсомолку" тогда (совсем другая была, чем сейчас!) выписывал. И однажды, развернув газету, испытал шок, увидев там свои стихи. А потом мне пришло короткое письмо из редакции со смешным словом "спасибище" за эти самые стихи и с приглашением приехать в Москву и подружиться. Так и произошло. А в один из моих приездов, в самом начале 1975года, Щекач, как его все называли, надумал показать меня Слуцкому. В общем, меня привели на семинар к Борису Абрамовичу[?] И ещё одна моя публикация в "Комсомолке" вышла уже с предисловием этого поэта - одного из самых крупных во второй половине ХХ века. Слова Слуцкого обо мне я считаю благословением на поприще, извините за пафос. А после этой публикации пошли, без преувеличения, мешки писем. Но я был ироничным малым и, слава богу, сумел не зазвездить.

– По тем временам это, конечно, было большим успехом. Но времена меняются, и сегодня публикация стихов вряд ли может стать событием. Часто никто, кроме самого автора, на это особого внимания не обращает. Вы ностальгируете по прошлому, по тиражам, гонорарам, писательским льготам?

– Собрание стихов Фета, изданное мизерным тиражом, расходилось двадцать с чем-то лет, и раскупили его уже только после смерти поэта. От этого Фет не стал менее значительным явлением в русской литературе. Просто бывают такие времена, когда общество глохнет, не слышит поэзию, а значит, и собственную душу. Может быть, боится осознавать себя и происходящее. Беспощадное осознание - всегда тяжёлая душевная работа. А если ты занят исключительно выживанием или, наоборот, - пожинаешь богатый урожай плодов, украденных у ближних, тут не до самосознания. Напротив - надо себя отвлекать или от тоски-печали, или от угрызений совести (если таковая имеется). Поэзия не даёт сделать ни того, ни другого. В качестве анестезии годятся детективные сериалы.

– Если можно было бы повернуть время вспять, что бы вы изменили в своей литературной биографии, каких поступков не совершили бы и наоборот?

– Не опубликовал бы "лишнего". Выучил бы несколько языков.

– Вы советский или русский поэт?

– Кажется, советским стать не успел. Да и не стремился. А вообще, по-моему, поэты делятся не на советских и русских, а на хороших и плохих. Вот Маяковский - он только советский поэт или всё-таки русский тоже? Когда читаешь его "Облако в штанах", такой вопрос не возникает - поэзия. Когда читаешь его "Хорошо", этим вопросом снова не задаёшься - потому что не поэзия.

– Вас отмечали помимо Слуцкого ещё и Самойлов с Вознесенским, а вы сами сейчас как-то поддерживаете молодых авторов, помогаете им с публикациями в журналах, изданием книги, да и просто добрым советом?

– Тех молодых и не очень (но неизвестных), кого считаю талантливыми, я публиковал в "Огоньке", где возглавлял отдел литературы с 1988 по 1991 год, и даже сейчас периодически продолжаю печатать в "Новой газете", хотя это издание не литературное. Всегда подробно высказываюсь о присланных мне или принесённых стихах, если в них хоть что-то есть[?]

– Вы издали двенадцать книг стихов, в том числе и за границей. У вас не возникает ощущения, что книги, выпущенные в новейшее время, словно проваливаются в пустоту, не доходят до читателя, да и не особо его интересуют?

– Сейчас, хоть и маленькими тиражами, издаётся чудовищно много стихотворных книг. Издавать их легко, если есть деньги, а должно быть трудно - вне зависимости от денег. Книга поэта - это всегда поступок. А книжки очень многих нынешних стихотворцев - это вульгарное удовлетворение тщеславия, иногда - что-то вроде семейного альбома с фотокарточками. Мол, есть такой Добчинский. Нивелируется само слово "поэт". Это, конечно, обидно. А что касается тиражей[?] Есть странное чувство, что книжка, каким бы тиражом ни была издана, всё равно попадёт в нужные руки, да ещё и Интернет сейчас есть - значит, кому надо, прочитают. Время всё расставит по своим местам. Отличить зарифмованные высказывания от настоящей поэзии очень легко. Вся "непоэзия" - это, пользуясь определением Мандельштама, "переводы готовых смыслов". А что касается отношений "писатель - читатель"[?] В 1988году, когда у меня вышла книжка в Дании, неожиданно в "Огонёк", где я тогда работал, приехала целая делегация датчан - человек двадцать. Оказалось, это читатели моей датской книжки. Пришлось устраивать что-то вроде читательской конференции в зале, где у нас проходили редколлегии. В Дании конца 80-х интерес к стихам был как будто не выше, чем в нынешней России, а вот поди ж ты[?] Я тогда подумал, что был бы куда счастливее, если бы такая делегация приехала из Калуги или Тулы. Увы. А у датчан, как и у других европейцев, интерес к русской поэзии в те годы определялся двумя словами: "Горби" и "перестройка". Но то, что искали, они в наших стихах всё же находили - тайную свободу.

– Нередко вас сравнивают с Ходасевичем. Насколько это справедливо, как вы считаете?

– Однажды - мне было года 22 - я приехал в Переделкино к Александру Петровичу Межирову почитать новые стихи. Это занятие всегда было увлекательным до азарта. Что скажет Межиров, оставалось загадкой до его самого последнего слова. И вот я читаю ему стихотворение, где есть строчки: "Не таким меня любила мама[?] - / Мама! Неужели это я?" "Как!
– восклицает Александр Петрович, и его огромные глаза вообще заполняют всю комнату.
– Вы не знаете Ходасевича?!" И цитирует из великого "Перед зеркалом": "Я, я, я. Что за дикое слово! / Неужели вон тот - это я? / Разве мама любила такого[?]" и т.д. А где я мог в те годы, проживая в Ижевске, достать книги Ходасевича? Конечно, я его не знал. Но мгновенную острую близость ощутил. Свой стишок, конечно, выкинул. Зато с наслаждением читал ходасевичевский ардисовский томик, который мне дал Александр Петрович. Такие пересечения, как случилось у меня с Ходасевичем, по-видимому, неслучайны. Должно быть, какие-то струны его и моей души настроены одинаково. Это соображение меня греет - Ходасевича я ставлю очень высоко в своей поэтической иерархии. А ещё я однажды прочитал у Берберовой, что постоянным мучительным чувством Владислава Фелициановича была жалость к людям. Как ни странно, это чувство с самой ранней юности было и у меня главной причиной, заставлявшей браться за перо. А не, допустим, любовь к девочке или родным просторам.