Чтение онлайн

БИОГРАФИИ

Питер Акройд. Эдгар По : Сгоревшая жизнь.
– М.: Колибри, Азбука-Аттикус, 2012.
– 256с.
– 2000экз.

Лев Толстой отказывался кратко пояснить, о чём роман "Анна Каренина". Напротив, Эдгар По, когда создал одно из величайших стихотворений на английском языке - "Ворон" (The Raven), написал эссе, где подробно исследовал собственное творение и разъяснил, как достигал тех или иных эффектов. По знал: то, что он пишет, нравится публике. Он мистифицировал её, посмеивался над её вкусами. И хотя биограф Акройд намеревался написать, как По не ценили и загнали в гроб, - он рассказал, скорее, о том, как По бывал невыносим и сам себя загнал в гроб. Книга Акройда вообще пестрит противоречиями, но интересна, постольку-поскольку возвращает нас к истокам формирования понятий "бестселлер" и "автор бестселлера". По стоял у развилки, откуда постепенно пошла в разные стороны интеллектуальная и развлекательная беллетристика. И Кафка, и Конан Дойл считали его своим предшественником. По работал на публику и умел это делать.

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Эдуард Безносов. Потому что искусство поэзии требует слов .
– М.: ООО "Лингвистика", 2011.
– 320с.
– 1000экз.

Эдуард Безносов более тридцати лет работает учителем русского языка и литературы, он автор методических пособий и учебных справочников, составитель хрестоматий для старшеклассников. Однако новая его книга в большей степени написана Безносовым-читателем, чем учителем. Он исполнил мечту многих страстных книжников: взглянул на известнейшие произведения школьного курса глазами взрослого человека и изложил свои зрелые мысли на этот счёт. Его книга - о развитии русской литературы, о прорастании одного сквозь другое. Вот Ломоносов формулирует требования к ритмической организации стиха - и сам нарушает их, повинуясь поэтической мысли; Грибоедов ломает водевильные представления о комедии, а Пушкин, памятуя о Державине, играет с жанрами, пародируя их и сплетая в сложную систему смыслов. Двадцатый век в книге представлен Замятиным, Булгаковым, Тыняновым и Бродским. В конце Безносов приводит подробный ритмико-интонационный анализ стихов Пастернака и Самойлова.

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Анатолий Митяев. Громы Бородина .
– М.: Издательский дом Мещерякова, 2012.
– 368с.
– 7000экз.

Наконец-то в современной русской детской литературе появилась патриотическая книга. Книга основательная: рассказ о войне 1812года начинается с просвещённо-крепостнического царствования Екатерины II, взлёта Наполеона Бонапарта, морских сражений Ушакова, стремительного марша Суворова в Альпах - предыстория как на ладони. Книга не косная, но действительно патриотическая: французы в ней отважны, а русские - победоносны. Павел I, фельд[?]маршал Кутузов, Александр I выглядят живыми людьми, причины их решений и поступков вдумчиво исследованы. Кроме того, эта книга увлекательная и со множеством превосходных иллюстраций. Детям, не привыкшим к сложным текстам, её могут читать взрослые: с чего-то ведь надо начинать, да и классическая русская литература станет для них понятнее и ближе. Детей, интересующихся историей, книга подготовит к "взрослым" исследованиям. Анатолию Митяеву, историку и солдату Великой Отечественной, удалось написать книгу для подростков, познавательную и для взрослых.

Книги предоставлены магазинами "Библиоглобус" и "Фаланстер"

Татьяна ШАБАЕВА

Тебе и огню

КНИЖНЫЙ

РЯД

Дмитрий Плахов. Tibi et igni. – М.: Вако, 2012.
– Тираж не указан

Если вокруг тебя все сложны - будь простым, если вокруг все просты - будь сложным, иначе тебя даже ангелы не запомнят. Вспомнил эту сентенцию, читая книгу поэта Дмитрия Плахова.

Вторую его книгу. Tibi et igni (тебе и огню) - так она называется. Книга небольшая, но необычная. Из тех, что запоминаются. Возможно, из тех, что заставляют читателя немного измениться. Не все книги так умеют.

Как говорил кто-то из восточных духовных авторитетов: тело человека родня телам его родителей, а вот душа человека не родня их душам. Если быть честным (а это положительно необходимо), то следует признать: лира Плахова не родня доставшей читателя до всякого возможного предела постмодернистской арфе. Хотя и некоторые значимые особенности этого направления, безусловно, несёт в себе эта лира.

Возможно, только затем, чтобы не потерять той субстанции, что зовётся соприродностью текущему времени. Чтобы ощущение современности не покинуло нас. И, кроме этой зримой оболочки, в стихах Плахова нет ничего, что, по моему мнению, определяет львиную долю "постмодернистской" поэзии в нашу эпоху. Нет тут кривой ухмылочки, кукиша в кармане, ошеломляющей пустоты, того самого, влажного и мягкого "пути слизня", когда не важно, не только как ты сказал и что, а не важно, говорил ли ты вообще. Когда за исчезающее малым исключением нечего бояться, когда нет откровений, нет боли и нет очищения через неё.

Оттого сходство тут чисто внешнее.

Так хрусталь, стекло и алмаз - сближаемы по оптическим свойствам, и только. Более ничто эти материалы не роднит.

Потому счесть поэта Плахова пост[?]модернистом равносильно представлению жуткого зрелища - душа рожает душу (а перед этим ещё и совокупление двух душ).

Плахов поэт-одиночка. А всё, что не от одиночества, - не поэзия, а лишь её имитация.

Однако раз речь уже заходила о кристаллических материалах, позволю себе отметить: никакая другая современная лира не напоминает мне так сильно генератор этих в высшей степени упорядоченных структур! Просто снедает желание разложить тексты по классам Лауэ (11из 32кристаллографических классов, которые обладают центром симметрии. Остальные кристаллографические классы (их 21) не содержат центросимметричных групп.
– Ред.).

Твёрдые кристаллы мертвы априорно, ведь всякой живой форме претит упорядоченное бытие - вирусы кристаллизуются, и только, но вирусы - не живые существа.

Ты берёшь стихотворение Плахова, ты читаешь его, а в нём - нестерпимое для любой жизни совершенство, когда слова уложены, как узлы решётки, между которыми не просунуть и электрона. Это сродни укладке вещества при абсолютном нуле. Это состояние, когда нет чувств, а есть лишь очерченные желания, смертные грехи, библейские аллюзии, фрагменты канувших в Лету монографий, обрывки киноафиш, полустёртые лозунги, газетные заголовки и обрывки мелодий. Такой вот окончательный мир, исполненный цивилизационного хлама, мир, оставшийся после прекращения времени. Мир, в котором ты всегда одинок, вернее, не ты, а Голос, оставшийся после тебя.

И как тут не понять, что самый выраженный порядок практически неотличим от хаоса?

И в этом хаосе-порядке, как в плещущейся расплавленной амальгаме, налитой на бронзовую заготовку зеркала, которую Магараль, средневековый алхимик, протянул, раскалённую и зажатую щипцами, германскому императору, а тот увидел в покрытой рябью бездне своего покойного отца, и спросил: "Какие законы там, в мире, где ты находишься?"

заключённый в округлый контур

квадрата пи

напряжение жил на зияющий ноль

деля

оголённой рукой вот попробуй теперь

 слепи

круассанов версаля и ромовых баб

кремля

и замёрзни потом на границе

глухой степи

на участке большой цепи

Страшно? Но никто не обещал, что страшно не будет. Время наше ничуть не менее жуткое, чем какое-либо другое. Время наше, и оно же нам не принадлежит, развиваясь по своим собственным уложениям. Подлинная поэзия - это и фиксация времени тоже. И поэзию, как любое одиночество, могут перенести лишь бесстрашные люди.