Чтение онлайн

Но перейдём к самому тексту. Нельзя сказать, что он плох, там нет явных провалов или нестыковок. В то же время и особых достоинств не обнаруживается. Автор повествует о жизни семьи Краснопевцевых, которые меняются вместе со страной, что-то теряя, что-то приобретая в трудную эпоху. История, в общем, проста, как чурчхела. Тысячи книг написаны в таком жанре, однако помним мы от силы пару десятков. А почему? Да потому, что в них бурлит настоящая жизнь, на страницах разгораются нешуточные страсти, там яркие образы и типично-нетипичные герои, которым невольно начинаешь сопереживать. Ничего этого роман Эбаноидзе не вызывает. Его герои – выдуманные, высосанные из пальца, высмотренные в кино, вычитанные в других книгах, но только не наши с вами современники.

Вот, допустим, Евлампия Епифановна! Скажите, вы часто встречаете людей с такими именем и отчеством? В русской классике XIX века – запросто. А здесь и сейчас? Эбаноидзе скажет в своё оправдание, что писал о семье со старообрядческими корнями, но… Искусственность Евлампии Епифановны это не покроет. Она неживая. Даже без нелепого имени своего – неживая! А вот достаточно характерный фрагмент романа:

«Коридор перед бассейном выстлан плиткой. В кадках кактусы, лимоны и алоэ. Тщедушная тётка в зелёном халате медленно толкает перед собой полотёр вроде тех, что в метро. Запыхавшись, здороваюсь:

– Здрасьте! – и улыбаюсь поприветливей. – Откройте, пожалуйста, бассейн!

Вспоминаю, что без купальника, но это не смущает, напротив – телом предвкушаю прохладу и свежесть нырка и нетерпеливо дёргаю медную ручку.

Женщина останавливает каток и застуженно гугнит:

– Не можно, касатушка, не велено.

– Это почему же? – от неожиданности теряюсь.

– А хто ё знае! – У неё необычное произношение, дремучий неведомый диалект. – Мы таперича тую воду подогревам без хлорки. Я чай, шоб не зацвела, – и насмешливо-уважительно: – Бум ховорить, чистюли…

– А когда не знаете? – спрашиваю с досадой. Сама позабыла. Впрочем, раз Кока ввёл гигиенический режим, наверняка и код сменил. Странности старого холостяка. В этом они похлеще старых дев.

Женщина включает полотёр и гугнит под нос:

– Тибе хозяйка дожидае. Рим Пална. Велела зайтить…»

И снова вопрос к аудитории: вы часто встречаете людей с таким говором и лексиконом? Даже в дремучих деревнях сейчас так не говорят, да и в советское время не говорили, поскольку у всех был и радио, телевизор. Люди выписывали газеты и читали, как ни странно, книги. Такую тётку можно было встретить разве что в советском художественном фильме, повествующем о нелёгкой дореволюционной жизни. Но пихать её в наши современницы – по меньшей мере наивно. Читатель ведь не дурак, он грамоте обучен и лубок такой никак не проглотит. Скажет вслед за Станиславским: «Не верю!» И будет прав.

Соответственно и весь роман Эбаноидзе состоит из подобных вымышленных персонажей, неестественных и необязательных диалогов, отвлечённых философствований на общие темы. «Саги о Краснопевцевых» не получилось. И главным образом потому, что это – редакторская проза. Сухая, невыразительная, написанная «по всем канонам». И ружьё на стене, и выстрел, и тридцать три напоминания об этом. Здесь всё продумано, всё на своём месте, всё связано друг с другом, но в то же время от сочинения этого несёт невыразимой скукой. Человеку позарез нужно было написать роман. И он этот роман написал. Мешает кому-то эта публикация в № 9 «Дружбы народов» за 2012 год? Да нет, наверное, так что пусть будет. Или «нехай будя», как выражаются персонажи романа Эбаноидзе. Нам не жалко, честное слово.

Николай ИВАНОВ

Следуя содержательной логике, эту книгу надо было назвать "Некоторые заметки об интернет-жаргоне", но в силу любви автора все свои наблюдения оформлять как тенденции она называется «Самоучитель Олбанского» - именно так, на обложке и первой странице с прописной буквы, причём «Олбанский» – это не фамилия автора, как можно подумать, а условное название жаргона. Лишь в выходных данных название написано правильно. Думаете, случайная небрежность? Нет, тенденция. Сейчас вы это увидите.

Профессор РГГУ Максим Кронгауз признаёт, что книгу об интернет-жаргоне собирался написать давно, и за время сборов многие явления стали затухающими. Но не пропадать же материалу: со статей и конспектов, даже и неактуальных, стряхнули пыль и вставили в книгу, призванную рассказать о современных языковых изменениях.

Чувствуя уязвимость, Кронгауз заранее обороняется сразу на двух рубежах: «Одни скажут: «Нашёл о чём писать. Дураков нет, все всё давно знают». А другие скажут: «Ерунда, да ещё и никому не известная. Ведь сколько в языке более важного и достойного». Так вот сразу отвечу критикам с обеих сторон, что пишу я не об одном-двух словах, а о тенденции или приёме: об игровом механизме образования новых слов». Оборона эта ложная. Недостаток книги Кронгауза вовсе не в том, что он пишет о неважном, которое и так все знают. Нет, он пишет об интересном и довольно важном – но делает это тенденциозно и некорректно.

Так, он обстоятельно рассуждает о трениях между различными сайтами «падонков» (большинство из них либо прекратили существование, либо впали в ничтожество), посвящает целую главу играм с цифрами в английском языке (в русском ей соответствует буквально полтора примера), но лишь мельком упоминает о сетевом этикете, который нынче тоже, скорее, мёртв, чем жив, но когда-то действительно обусловливал системные явления в интернет-жаргоне, которые вроде бы должны быть интересны лингвисту.

Складывается впечатление, что профессор, занятый английской языковой игрой, в принципе лучше разбирается в иноязычных корнях интернет-жаргона, нежели в «домашних». Когда пишет о намеренно неправильном переводе слова epic как эпический – забывает упомянуть, что «эпический» давно существует в русском языке (эпический размах) и новым является только его употребление в ироническом ключе (недаром синонимом к нему в Интернете служит слово «былинный»). Когда уверяет, что выражения «до связи» и «на связи» не могли появиться до эпохи мобильных телефонов и Интернета, а если могли, то разве только у профессиональных связистов, – забывает, что глагол «связаться» в значении «вступить в контакт» бытовал в русском языке задолго до Интернета и отнюдь не только у связистов. Когда пишет о происхождении жаргонизма «няшка» из японского аниме и рассуждает о причинах его популярности – напрочь забывает, что у нас в «детском языке» тоже есть междометие «ня» или «ння» (а также своеобразное существительное «нняка»), которое как раз обозначает нечто нравящееся ребёнку или то, чем соблазняют его родители. Он всерьёз советует ввести в словарь жаргонизм «ник» на том основании, что нет русского слова, которым его можно заменить. Кто-то обречён принять это на веру, однако, проведя несколько лет на интернет-форумах, я знаю, что в естественной среде обитания «ник» легко заменяется «псевдонимом».

Несчастный русский язык, ему всё время достаётся от Кронгауза: профессор не находит в нём того и этого, уверяет, будто по-русски нельзя сказать так и этак... Вот русские словари порицаются за то, что мы не торопимся ввести в них некое интернациональное сетевое восклицание, а между тем французы аж в 2012 году это сделали, потому что они объективнее и вообще молодцы, до которых нам далеко. Если вспомнить, что в прежней своей книге Кронгауз как раз не рекомендовал в борьбе за чистоту русского языка следовать примеру французов, которые свой язык активно защищают, можно подивиться тому, как избирательно он призывает учиться у французов.

Непоследовательность, начиная с неряшливости в заглавии, – удручающая особенность и новой книги Кронгауза. Вот он внятно рассказывает, почему слово «интернет» следует писать со строчной буквы, – и тут же добавляет, что «Рунет» (русский интернет) – другой случай, здесь правильнее прописная буква, но во имя последовательности, ладно уж, будем писать его со строчной тоже[?] Но ведь ты лингвист, ты участвуешь в формировании нормы, которая устанавливается прямо сейчас, – так будь не декларативно, а истинно последователен: пиши так, как правильнее! Ведь это слово останется, оно уже есть в словаре (здесь плохой русский словарь оказался на удивление не таким плохим), оно важнее, чем убогонький креатив, плоды которого уже никому не памятны… Ещё один образцово сумбурный вывод профессора: «Противником падонков было не единое движение, а в разной степени агрессивная борьба с безграмотностью. Именно на этой почве возникла игровая контркультурная антиграмотность падонков». Кто на ком стоял? Борьба с безграмотностью (агрессивная, вы подумайте!) началась из-за участившейся порчи правописания – или порча орфографии началась из-за борьбы с безграмотностью?

Увлёкшись неграмотностью, которая для интернет-жаргона возможна, но не обязательна (недаром этот креатив затухает, а хлёсткие жаргонные фразочки употребительны и в нормальном написании), Кронгауз оправдывает игнорирование грамматических правил в Интернете тем, что иначе малограмотные люди стыдились бы писать и молчали. Он забывает, что и до Интернета люди переступали свою стыдливость, когда писали, например, в редакции СМИ о том, что их волновало. Письма, в том числе и малограмотные, приходили мешками.