Чтение онлайн

ПОЭЗИЯ

Виктор Мельников. Листья багряные. Стихи разных лет. – Коломна: ИНЛАЙТ, 2013. – 63 с. – 350 экз.

Виктор Мельников до сих пор был известен преимущественно в трёх ипостасях – прозаика, главного редактора легендарного «Коломенского альманаха» и председателя творческого объединения профессиональных писателей Коломны. О мельниковской прозе критиками сказано достаточно много. Мельников-редактор знаменит тем, что умудряется не пропустить в свой «Альманах» ни одной фальшивой ноты, ни единой пошлой строки. Вышло уже пятнадцать томов журнала, и коломенский ежегодник давно снискал заслуженную славу в литературном мире. И вот перед нами неожиданный поэтический сборник. Стихи в книге символически объединены не по хронологическому, а по тематическому принципу: самое раннее (1965 г.) – почти в конце сборника, а самое позднее (2013 г.) – почти в начале. Большинству лирических миниатюр присуща импрессионистическая «этюдность»:

Какую долю небо предложило! –

Пусть иногда шальная ночь без сна.

Стихи приходят – значит, сердце живо,

И юность бродит[?] Где-то здесь она.

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Литература XX–XXI веков: итоги и перспективы изучения. Материалы одиннадцатых Андреевских чтений / Под редакцией Н.Т. Пахсарьян. – М.: Экон, 2013. – 384 с. – 500 экз.

Такие сборники выходят всегда, увы, небольшим тиражом, но представляют собой богатую питательную среду для мысли. Разнообразие тем и аспектов, разновременные и кросс-культурные пересечения не позволят в процессе чтения погрузиться глубоко ни в один из вопросов, зато откроют новые литературные грани. В сборнике, подготовленном по материалам одиннадцатых Андреевских чтений, пожалуй, самая интересная встреча эпох проходит по оси гомеровской «Илиады», начиная с поэтики гомеровского жеста (невербального выражения мысли) и заканчивая анализом прозаического осовремененного переложения, сделанного популярным итальянским писателем Алессандро Барикко. Не менее интересны многие другие выступления: осмысление метафоры «закатности» в знаменитой книге Шпенглера «Закат Европы», рассмотрение роли Чарлза Диккенса в массовой культуре, заметки о «неовикторианском» романе в современной литературе, анализ поэтики «золотых мозаик Равенны» в творчестве Блока и Йейтса.

МЕМУАРЫ

Владимир Купченко. Двадцать лет в доме М.А. Волошина: Воспоминания, дневники, письма. 1964–1983. Подготовка текста, вступительная статья и примечания Р.П. Хрулёвой. – Киев: Болеро, 2013. – 656 с. – Тираж не указан.

Книга «Двадцать лет в доме М.А. Волошина» принадлежит перу «отца волошиноведения», первого заведующего Домом-музеем М.А. Волошина в Коктебеле. И дневники, и воспоминания – глубоко личный документ, исповедь человека, посвятившего всю жизнь одному делу. Эту книгу В.П. Купченко (1938–2004) читатели ждали давно, потому что её рукопись почти за полтора десятилетия стала легендой. Крупноформатное издание состоит из трёх частей. Две из них – авторские воспоминания «В Доме Поэта. 1964–1974», «Дом-музей М.А. Волошина. 1975–1983», а третья – «Мой Коктебель. Хроника, дневники, письма. 1961–1983». В приложении даны «Важнейшие поступления музейных материалов в Дом-музей М.А. Волошина при В.П. Купченко. 1975–1983»; полный библиографический список прижизненных публикаций автора, сам по себе представляющий огромный интерес; указатели, библиография и примечания, как вообще и подобает настоящему академическому изданию.

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Екатерина Каретникова. Штурман пятого моря. – М.: Аквилегия-М, 2013. – 192 с. – 3000 экз.

«Штурман пятого моря» – книга о первой юношеской любви. Тема банальная или, если угодно, вечная. Написать о первой любви нечто свежее, незатасканное и при этом достойное предмета изображения – прямо скажем, нетривиальная задача. И Екатерине Каретниковой удаётся главное: она рисует светлые юношеские образы, одновременно правдоподобные и вызывающие глубокую симпатию. Бывает так, что все хотят хорошего, но одна кривая усмешка жизни перечёркивает все мечтания. И поговорить после этого по душам, найти дорогу друг к другу – очень трудно. Вот такая беда и стряслась с Валерой и Светой, четырнадцатилетними неиспорченными детьми, которым пришлось преодолеть свои самые большие страхи. Книга написана простым языком, без жаргона и пафоса, вычурности и анахронизмов. Дополнительным достоинством «Штурмана» стали онежские картины, ведь, хотя герои – подростки городские, основное действие разворачивается среди бытовых подробностей Русского Севера, и молодым людям предстоит не только понять друг друга, но и, взрослея, самостоятельно найти первых настоящих друзей среди взрослых.

Теги: современная литература

Фото: Екатерина Ухачёва

Шестой постановкой на музыку Джузеппе Верди в московском музыкальном театре "Геликон-опера" стал «Бал-маскарад» - после «Аиды», «Фальстафа», «Набукко», «Макбета» и «Травиаты», не считая концертного «Гимна наций» для солистов, хора и оркестра. Этой премьерой театр открыл свой 24-й сезон и фестиваль WAGNER/VERDI, посвящённый двойному, 200-летнему, юбилею титанов от музыки.

Художественный руководитель театра, народный артист России Дмитрий Бертман поставил «Бал-маскарад» о двух человеческих страстях – власти и любви, всегда находящихся под дамокловым мечом предательства. Геликоновцы упиваются как прекрасной музыкой великого итальянца, балансирующей между оперой и опереттой, так и режиссёрской трактовкой. На основные партии труппа подготовила 3–4 состава, и сравнивать исполнителей друг с другом – дело худрука и завсегдатаев. Этот театр вообще славится голосами, но артисты более интересны с позиции погружения в роль. В спектакле равно раскрываются как певческие, так и драматические их таланты – сильные эмоции, испытываемые вокалистами, держат зал в напряжении. Помимо того что действие оперы перенесено в середину ХХ века, Бертман даёт понять зрителю, что в принципе совсем неважно, в декорациях какой эпохи и страны будет представлена эта история, – она перманентно современна, поскольку разворачивается в надвременном пространстве, где стёрты географические границы, но незыблемы иерархические. Однако если кто захочет их поколебать, рецепт прост и стар как мир – ищите женщину, ведь именно ради неё разворачиваются все войны (по классическим канонам)[?]

С первого взгляда может показаться, что работать с вечными темами легче и не надо изобретать велосипед – отклик публики они обязательно встретят, репертуарно не устареют, а следовательно, и кассу соберут. Проверенный временем, хорошо известный сюжет даёт вполне определённые гарантии. Очевидно, не только Бертман, но и сам Верди шёл именно по этому пути. Маэстро откликнулся на трагическое событие, произошедшее со шведским королём Густавом III, убитом на балу в 1792 г. придворными заговорщиками. На этот «сюжет» в 1833-м Д. Обер уже сочинил оперу, но Верди поручил Антонио Сомма написать либретто на итальянском языке и долго противостоял цензуре, запрещавшей ставить на сцене крамолу, – без того в неспокойной Европе нельзя показывать публике, как заговорщик убивает монарха. В 1859 г. премьера в Риме всё же состоялась, но имена действующих лиц пришлось изменить.

Перед нами – драматургический пласт, в коллизиях которого напоминают о себе то средневековая история о Тристане и Изольде, то «Отелло» и «Макбет» Шекспира, то «Маскарад» Лермонтова, а то и «Анна Каренина»… Режиссёру подобная подпорка может быть на руку – с психологической точки зрения залу комфортно соприкасаться с классикой, потому что известно, чем всё закончится. Но для постановки в таком материале всегда кроются западни, одна за другой. Первая из которых – требуется быть оригинальным, но не только потому, что это «само собой разумеется». Не ожидаемые зрителем ходы диктует «известный» сюжет с его многочисленными аллюзиями. Вторая (и отнюдь не последняя) действует вопреки первой: историческая подоплёка всегда выстраивает жёсткие рамки…

Три основных персонажа оперы – британский губернатор Бостона Ричард, граф Уорвик, его «правая рука», и друг Ренато с супругой Амелией, составляющие любовный треугольник, – изначально не те, кем оказываются на самом деле (то есть в финале). Такая модель поведения вообще свойственна куртуазной жизни, к тому же заразительна, а следовательно, и придворные двуличны, но их двойная игра открыта перед зрителем с самого начала. Приём перевёртыша составляет основную драматургическую интригу: в злодее просыпается добродетель, благородный герой становится орудием убийства и, разумеется, хор (свита) «делает» короля. А женщина, заявленная «программной жертвой», в итоге оказывается лакмусовой бумажкой... И с жанром творится та же канитель: трагедия оборачивается комедией (эти ключевые слова поёт хор в конце второго действия), а комедия к развязке – соответственно трагедией… Бертман последней точкой превращает всё это «запутанное» действо в откровенный фарс, присовокупляя правду жизни. Зал, далёкий к этому моменту от сопереживания героям, переходит на хохот. И режиссёру впору обратиться к публике с сакраментальным и «каверзным» вопросом: «Над кем смеётесь?», но она вовсе не обидится и с лёгким сердцем сквозь хохот ответит: да над собой!..

В разоблачении и кроется смысл маскарада – затаённо-спрятанное становится очевидным. Мастерство разоблачителя тем выше, чем удачней выйдет эта опасная, по сути, шутка. А удачна она здесь, потому что необидна, хотя и «про нас». В построении бал-фарса Бертман преднамеренно не достигает уровня «критического реализма», слишком тяжёлого и чужеродного для маскарадной забавы. Довольно тонкая грань, чтобы не скатиться с объективистски-безопасных позиций разоблачителя в субъективистскую воронку обличителя…