Чтение онлайн

В 2011-м закрыли движение пассажирских поездов до станции Новочугуевка, и теперь до Чугуевки, где до революции жила семья Фадеевых, можно добраться только автотранспортом (от Владивостока – километров 300).

Словом, какой-то тотальный разгром.

Зато во Владивостоке остался дом революционеров Сибирцевых, у которых Фадеев (их родственник) одно время жил. Осталось здание коммерческого училища – теперь один из корпусов Дальневосточного федерального университета. Это здание по улице Суханова – само окаменевший сюжет: сначала в нём учился Фадеев, потом туда въехало управление НКВД, и в университете до сих пор рассказывают легенды о гильзах, найденных в подвале.

В Чугуевке с 1960-х действует Музей Фадеева. Сначала он работал на общественных началах и размещался в летнем домике семьи Фадеевых, где жил на каникулах Саша. Потом музей переехал в новое большое кирпичное здание на той же улице 50 лет Октября. «Мы теперь стараемся рассказывать о Фадееве как о человеке. Который, как и все мы, родом из детства. У которого были свои слабости, мечты…» – говорит научный сотрудник музея Светлана Рыбальченко.

Летний домик по улице 50 лет Октября, 124 (правда, новодел), сохранён. В марте я был там – подошёл к заборчику, проваливаясь по колено в снег, подёргал калитку, намертво примёрзшую к земле. Дом заперт и пуст, во дворе – белый бюст Фадеева. Где-то за домиком – Уссури (в текстах Фадеева – Улахе). На другой стороне улицы – Чугуевское городище: крепостной вал, когда-то возведённый чжурчжэнями. Дом по этой же улице, где жили сами Антонина Фадеева и Глеб Свитыч (отчим Саши, не вернувшийся с Первой мировой), не уцелел. Сейчас на его месте – стоянка техники сельхозучилища.

Ещё в Чугуевке есть школа имени Фадеева, а в ней – организация «Фадеевец» (вроде пионерской, только галстуки синие). Писатель шефствовал над селом с 30-х. Чугуевке повезло, что у неё был и есть Фадеев. У большинства посёлков и городков нет никого.

Фадееву, однако, требуется не только эта инерция региональной памяти, но – возвращение. Новое, непредвзятое прочтение. Советская литературная иерархия столь же ущербна, как и антисоветская. Фадеева надо читать, его книгам и жизни нужно переосмысление.

В первый раз Фадеева убили ещё в СССР, превратив живого, страстного человека в кусок бронзы. Во второй раз убили одновременно с СССР, объявив «функционером»-конъюнктурщиком и чуть ли не палачом. Потом убили в третий раз, сделав вид, что такого писателя вообще нет.

Парадоксально, но самоубийство Фадеева способствовало продлению его жизни. Добровольный уход с громким хлопком дверью – предсмертным письмом в ЦК КПСС – придал текстам и биографии Фадеева новое звучание, навсегда сопроводив их эхом револьверного выстрела в собственное сердце.

Теги: Александр Фадеев

Учителя никогда не чурались сочинительства, вспомним как недосягаемый образец стихи И. Анненского, служившего директором Царскосельского лицея.

Со следующего выпуска приложения "Словесник" в рубрике «Лирическая перемена» мы будем публиковать стихи учителей. Присылайте небольшие произведения на электронную почту: slovesnik.lgz@yandex.ru

Творчество поэтов-фронтовиков - это не только уникальные страницы отечественной и мировой литературы, но образец патриотизма и нравственности, несущий мощный воспитательный потенциал. 

В каждом выпуске мы будем публиковать статьи современных писателей о фронтовой поэзии. Рубрику открывает эссе, посвящённое Михаилу ЛУКОНИНУ.

Всё-таки я не согласна с клас­сиком, сказавшим: "Не юбилейте!"

Юбилей, например, хороший повод рассказать в классе о каком-нибудь поэте, не дожидаясь, пока его будут «проходить» по программе.

Так у меня в прошлом году было с Цветаевой: рассказала, почитала стихи пятиклассникам (когда ещё они станут одиннадцатиклассниками, изучающими Серебряный век!).

А ведь есть поэты, которых не будут проходить вовсе: назовут в составе обоймы – и всё. В этом наша беда и счастье одновременно: слишком много в России – и тут я согласна с тем же классиком – поэтов «хороших и разных».

Поэтому я обязательно расскажу своим девятиклассникам о Михаиле Луконине. У меня будет всего несколько минут. По программе в это время – Баратынский, Батюшков и Дельвиг (согласитесь, неслабая «обойма»), значит, нужно выбрать самое важное и интересное – и из биографии, и из стихов. Начну, пожалуй, с заветного для каждого учителя литературы: любви юного – голодного и холодного – Миши Луконина к книгам. Его старшая сестра вспоминала, что Миша «спать ложился – книгами обкладывался». А когда она спросила: «Ты зачем с книгами-то спишь?» – ответил: «Тут система: я хорошие в голову кладу, а плохие в ноги[?]»

Не буду давить: вы, нынешние, ну-тка! Просто расскажу, а потом добавлю, что будущий поэт делил книги не только на «хорошие» и «плохие», но и на «трудные». И эти-то любил больше всего. Ещё: что в шестнадцать лет (а ровно столько моим слушателям) М. Луконин был капитаном юношеской сборной Сталинграда по футболу и что его первая поэма называлась «Футбол», а записал он её на рулоне чековой бумаги, потому что мать работала кассиром.

Михаила Луконина заметили. Первого «заметившего» дети хорошо знают – это Корней Чуковский. Второго, впрочем, тоже (его теперь проходят в школе). Не знают только, что в данном случае А. Платонов скрывался за псевдонимом Ф. Человеков, а в его рецензии говорилось, что в стихотворении молодого поэта М. Луконина «Гуси, летите!» самое поэтиче­ское – это название.

Да, «поэтическое» у Луконина было особое: угловатое и нестройное. Как сказал Лев Аннинский о нём: «Гармония не была суждена этому поколению».

Мы суровеем,

друзьям улыбаемся сжатыми ртами,

мы не пишем записок девочкам,

не поджидаем ответа…

А если бы в марте,

тогда,

мы поменялись местами,

он сейчас обо мне написал бы вот это.

Это из стихотворения 1940 года «Коле Отраде», погибшему в Финскую. Самому же Луконину выпало, пройдя Финскую, видеть битву под Прохоровкой (у которой в этом году тоже юбилей, и это вовсе не странное сближение), а потом – пленных немцев.

И написать об этом ошарашивающие строки:

…по листьям вода дождевая струится.

Орудия бьют.

По отсыревшей дороге

бредут под конвоем посиневшие фрицы,