Чтение онлайн

Второй автор, уже упоминавшийся, – Валентина Лунёва. С повестью «Дальневосточная сюита». О студентке, живущей в Москве и с большим трудом собирающей деньги на то, чтобы вернуться хотя бы ненадолго на родину, на Дальний Восток. Когда наконец мечта осуществляется, героиню ждёт разочарование, быть может, первое серьёзное разочарование в жизни. В повести взят верный тон – доверительный, щемяще-беззащитный. В общем, можно смело сказать, что Валентина Лунёва – автор, подающий надежды. Незрелость мироощущения преодолеется с опытом, а вот такую свежую горечь не каждому мастеру под силу передать.

Что же касается составителя сборника, Татьяны Помысовой, то строгих претензий к её вкусу предъявлять, пожалуй, не стоит. Хотя и хотелось бы. Особенно прочитав такое её изречение: «Грим, живопись, поэзия – три кита, несущие меня по океану жизни». Если руководствоваться таким девизом, то неудивительно, что в сборнике много слабых текстов. Удивительно, как туда затесались два хороших автора – два крепыша белых в мухоморном лесу?

Будем надеяться, они не затеряются.

Теги: современная литература

Льюис Кэрролл. Дневник путешествия в Россию в 1867 году, или Русский дневник: Статьи и эссе о Льюисе Кэрролле / Под общ. ред. Н.М. Демуровой.- Челябинск: Энциклопедия; СПб.: Крига, 2014.– 416с.– 1000 экз.

Наконец-то вышел в России "Русский дневник" Кэрролла. Чем же он замечателен? Во-первых, это рассказ от первого лица о единственном заграничном путешествии, которое малоизвестный нам Чарльз Лютвидж Доджсон (он же знаменитый Льюис Кэрролл) предпринял за всю свою жизнь. И сразу в Россию! Во-вторых, хотя русские исследователи присматривались к дневнику давно (ещё Чуковский писал о нём), целиком переведён он на русский только сейчас, стараниями Нины Михайловны Демуровой. В-третьих, это действительно любопытное повествование: при всей лаконичности путевых заметок в них нашли своё выражение и наблюдательность Кэрролла, и его суховатый, слегка ироничный юмор, и, что немаловажно, беспристрастность доброжелательного чужеземца.

Россия беспрестанно удивляла Кэрролла. В её заштатных и даже «ужасных» гостиницах неожиданно хорошо кормили; в монастырях и на провинциальных улочках, когда путешественники уже чувствовали себя Робинзонами на необитаемом острове, вдруг находились люди, отлично говорившие если не по-английски, так по-французски, и всячески готовые помочь («боюсь, мало кто из англичан мог бы сравниться в подобном внимании к чужестранцам»); в нижегородском театре игра актёров превосходила виденную писателем в Лондоне, притом что слов он не понимал (это были ставшие впоследствии знаменитыми Ленский и Сорокина в самом начале своей карьеры); наконец, русское богослужение, частенько тяготившее писателя монотонностью, внезапно привлекало песнопением такой красоты и гармоничности, что он «охотно слушал бы его ещё и ещё». Невский проспект был удивителен – «это, верно, одна из самых прекрасных улиц в мире»; статуя Петра Великого была удивительна – попирая змея, Пётр на него даже не глядит (в Берлине, по мнению англичанина, он был бы занят непосредственным умерщвлением); весь Петербург был удивителен – «словно идёшь по городу великанов», ну а Петергоф[?] В дневнике Кэрролл просто честно признался, что не в состоянии описать Петергоф.

Очень хороший чёрный хлеб с молоком, которых англичанин отведал в крестьянской избе; усыпанные драгоценными камнями («будто каплями дождя») сокровища Оружейной палаты; ещё не распроданная внушающая восхищение живописная коллекция Эрмитажа; чистенькие и ухоженные дети Воспитательного дома… но также очень скверные дороги, лукавые извозчики и вот такое замечание: «Русский крестьянин с его мягким, тонким, часто благородным лицом всегда, как мне кажется, более походит на покорное животное, привыкшее молча сносить жестокость и несправедливость, чем на человека, способного себя защитить». На дворе был 1867 год, а Кэрролл был сыном страны, победившей Россию в Крымской войне. Так или иначе, он был впечатлён. И хотя миссия Доджсона и его спутника Генри Лиддона, видимо, не имела успеха (они приезжали прощупать почву касательно возможности воссоединения православной и англиканской церквей и даже встречались по этому поводу с московским митрополитом Филаретом), поездку эту никак нельзя было назвать неудавшейся.

Однако книга, о которой мы здесь рассказываем, интересна не только дневником знаменитого писателя, по объёму не таким уж и большим. Не менее замечательно то, что в ней опубликовано множество эссе, которые дают весьма разностороннее представление о жизни и творчестве Кэрролла. Гилберт Кит Честертон, Вирджиния Вулф и Хорхе Луис Борхес в один голос называют его писателем не детским. Честертон открыто иронизирует по поводу стремления зачислить Кэрролла в обязательные для школьного изучения классики, издеваясь над возможными вопросами экзаменаторов – «проанализируйте различия между Труляля и Траляля» – но вряд ли всерьёз допуская мысль, что ЕГЭ когда-нибудь сделает подобные вещи реальностью. «Кэрролл и физика», «Кэрролл и логика» и даже «Кэрролл и политкорректность» – все эти ракурсы намечены в статьях, вошедших в представленный сборник. Оказывается, «Алиса» умудрилась подвергнуться цензуре в США (не надо глотать галлюциногенные грибы) и в Китае (не надо детям разговаривать с животными).

Много внимания в сборнике уделено знаменитой кэрролловской сказке: истории создания, публикации, иллюстрирования и бытования. Рассматриваются особенности её перевода на русский: Набокова – поверхностно и Демуровой – подробно. Нет никаких сомнений в том, что читатели и почитатели Кэрролла найдут в этой книге немало для себя интересного.

Теги: Льюис Кэролл

Александр Генис. Уроки чтения. Камасутра книжника.
– М.: Астрель, 2013.– 349с. – 4000 экз.

От "уроков чтения" веет невинностью и скукой начальной школы. «Камасутра книжника» дерзким вихрем переносит куда-то ко времени института, к ироничным, преждевременно созревшим юнцам, которые взяли себе привычку закладывать тома классиков эротическими открытками. Александр Генис написал книгу о наслаждении чтением. Даже так: об ублажении себя – чтением. Оно, как известно, бывает разное: невинное и искушённое, мимолётное увлечение и привязанность на всю жизнь. Я сейчас говорю почти как Генис. Всё потому, что у него есть стиль. Иногда прочитанные нами книги ещё некоторое время остаются формой, по которой отливаются мысли; такие книги властно держат читателя в плену собственной манеры, поддерживают свой ритм, навязывают авторский синтаксис. Но лишь тогда, когда такая индивидуальность в них есть. Речь идёт именно о форме – содержание же, как правило, гораздо более расплывчато. Его можно оспорить. Его можно даже проигнорировать – иногда это пошло бы книге Гениса на пользу и, несомненно, позволило бы получить от неё большее наслаждение. Но мы не будем. Мы отнесёмся к Генису критически, и пусть нам будет хуже.

Представьте себе пёструю бабочку, которая порхает хаотически и всё же по какой-то явно ведомой ей траектории. Это мысль Гениса. Иногда она раздражает так, что хочется прихлопнуть, иногда – поместить под стекло как характерный для своего вида отличный экземпляр, но чаще – просто посматривать на неё с долей удовольствия. Пусть себе летает... Главное – не придавать ей столько значения, сколько выдумал для бабочки Рей Брэдбери в рассказе «И грянул гром». Мысль Гениса эфирна (в том числе потому, что широковещательна). Факты его не заботят. Раненного в ключицу доктора Ватсона он спокойно может назвать хромым, а XVI век – шекспировским (притом что расцвет творчества Барда начался лишь с 1600 года). Да Генис и сам напишет о своей скорбной дуэли с реальностью: «разоблачённый факт не перестаёт соблазнять ненужными знаниями». Даже то измышление, что было с успехом опровергнуто, для него по-прежнему имеет статус «факта». А потому на Гениса если и ссылаться – так только очень осмотрительно. Полагаться на него небезопасно. А вот медитировать под него можно вполне.

Приливы и отливы, бабочка, мечущаяся бессистемно, но стремящаяся всё же к окну или к лампе, – мысль Гениса при всей наглядной хаотичности вызывает непропорционально много узнаваний, совпадений. Вероятно, дело в том, что она вооружена карандашиком. «Привыкнув пользоваться карандашом с детства, я хотел, чтобы ноготь кончался грифелем», – говорит Генис, и вот тут нет никаких оснований ему не верить. Напротив, читая его книгу, заражаешься его мечтой. Бабочка порхает с цветка на цветок: от Толстого к Беккету и Дюма. Буссенар, Киплинг, Гончаров, Достоевский, спокойно нелюбимый Набоков и нежно любимый Мандельштам появляются ярко и фрагментарно, словно узоры из цветных стёклышек в калейдоскопе. Системы нет только на первый взгляд; на самом деле книга довольно чётко структурирована и движется – предсказуемо, но логично – от начала к концу. И хотя нет в книге Гениса никакого прямолинейного убеждения, после неё так и подмывает заново перечесть многое из когда-либо читанного с карандашом в руках. Это, собственно, и есть главное достоинство «Камасутры книжника». Она побуждает заняться гедонистическим интеллектуальным спортом.