Чтение онлайн

Дедушка безусловно был дамским угодником и пользовался у женщин успехом, что никак не мешало ему обожать бабушку и побаиваться её взрывного нетерпеливого характера. Как только мы оставались с дедом вдвоём, незамедлительно вокруг нас начинали порхать и кружиться женские особи всех мастей и возрастов. Теперь я знаю, в чём заключался секрет дедушкиного успеха. Он всю жизнь оставался юным пажом Керубино и в каждой женщине видел прекрасное создание, достойное внимания, любви и уважения. Папина подруга юности рассказывала мне про необыкновенную дедову победу. В мае 1942 года после тяжёлого ранения дедушка вернулся в Москву и ходил получать хлеб по карточкам в булочную на Старом Арбате. Раздачей хлеба заведовала настоящая мегера, люто ненавидимая голодными жителями района за хамство и грубость. Все мечтали, чтобы она однажды и навсегда исчезла, а дедушка её жалел, говорил, что она несчастна, потому что её никто не любит. И как только мегера видела дедушку, происходило чудо: она начинала улыбаться и по-своему, по-мегерски, пыталась с ним кокетничать.

Все дамы расцветали в дедушкином обществе, а он, как опытный садовод, за ними бережно ухаживал, уделяя каждой внимание, улыбку, удобряя почву взаимоотношений искренними комплиментами. Он не забывал поздравлять своих подопечных со всеми праздниками, днями рождения и именинами. Обитательницам других городов он писал милые весёлые письма.

Если наши летние маршруты путешествий проходили по населённым пунктам его корреспонденток, то мы непременно наносили им визиты вежливости. В Петрозаводске мы встретились с медсестрой Клавой, которая в госпитале выхаживала деда после ранения. По Таллину мы гуляли вместе с бывшей дедушкиной коллегой, а в Ленинграде останавливались у двух прелестных дам, одна из которых была его подругой юности. Новая коктебельская знакомица – эрмитажная искусствоведша с мужем из непризнанных гениев абстракционизма – водила нас по знаменитому музею и даже без всякой очереди показала царские бриллианты на службе у диктатуры пролетариата.

Летней резиденцией мы не владели, но дачная жизнь нас баловала. Друзья семьи пускали нас с дедом в скромный чуланчик своего густонаселённого улья у станции Мичуринец по киевскому направлению железной дороги. Дом стоял на первой линии, и от железнодорожных путей его отделяли широкая просека, канава и зелёная полоса насаждений из жёлтой колючей акации, из стручков которой изготовлялись отменные свистульки. Фасадные окна жилища искренне радовались зелёному газону с нежными маргаритками, густым зарослям персидской сирени, кустам жасмина вдоль забора, аккуратной дорожке, обсаженной разноцветными флоксами и горделивыми розами у ступеней уютной террасы.

За домом располагались сад-огород, длинный сарай-кухня и в конце участка – строение летнего сортира. Во саду ли в огороде чего только не водилось! Тут были грядки с клубникой, всевозможной зеленью, морковкой, редиской, кабачками, огурцами, зелёным горошком, кусты трёх видов смородины, крыжовника и ревеня. Фруктовые деревья регулярно плодоносили, одаривая вишней, яблоками и сливами.

Во время войны это подсобное хозяйство здорово помогло не только владельцам, но и моей бабушке, которой они щедро выделили грядку. Бабушка, несмотря на слабые сельскохозяйственные умения и навыки, засадила её картошкой и получила неплохой урожай. Об огородной деятельности я узнала из бабушкиных писем моему отцу на фронт.

Нам с дедушкой тоже отвели надел, но успехами похвастаться мы не могли, хотя и очень серьёзно отнеслись к получению земли во временное пользование. Полезная трудовая деятельность как нельзя лучше вписывалась в дедушкину концепцию моего всестороннего воспитания. Под его руководством я научилась не только правильно держать в руках лопату, мотыгу и грабли, но даже и пользоваться ими. Удалив ненужные камни и лишнюю траву, мы придали земле некую гробикообразную форму, назвали рукоделие грядкой и посеяли редис, морковь, укроп, петрушку, а заодно воткнули в неё огуречную рассаду. Каждое утро я мчалась к грядке и жадно вглядывалась в скучную серую землю в надежде обнаружить всходы. Они никак не хотели вылезать. Оказалось, что их надо бесконечно поливать и пропалывать, не путая с сорняками.

Всё лето, в ожидании собственного урожая, мы с дедушкой покупали на станции пучки зелени, редиски и юной морковки. Наконец, нам показалось, что вершки в образе ботвы достаточно пышны и невидимые глазу корешки готовы к употреблению. Постигшее нас разочарование при виде спичкообразного бледно-оранжевого овоща, а также чего-то мелкопуговичного, отдалённо напоминавшего редис и жутко горького на вкус, навсегда отвратило меня от собственноручного выращивания витаминов. Единственный созревший тогда огурец размером с кривой мизинец не изменил решения покончить с карьерой юного огородника.

Постигшая в раннем детстве неудача позволила мне перейти из разряда плохих производителей в разряд отличных потребителей. Старушки на рынке меня обожают – у каждой я что-нибудь покупаю, особенно огурцы. Сезон их недолог, надо успеть наесться до отвала.

В других видах трудовой деятельности я достигла определённых успехов. В свой первый дачный сезон я научилась результативно махать веником, собирать мусор на совок, отжимать тряпку для промокания пола, подвергшегося водным процедурам, «жмакать» нательное бельё, замоченное в тазу со стружкой хозяйственного мыла. А самое главное – я получила первые кулинарные навыки. Я узнала, сколько времени варятся макароны и что их обязательно надо промывать холодной водой, чтобы не получилось противного слипшегося кома. Я постигла непростое искусство чистки старого картофеля с вырезанием глазков и соскабливания тонкой кожицы с молодого с последующим отвариванием питательных клубней. Несколько раз мне доверили разбивание яиц над раскалённой сковородой, и мне кажется, что я с этим справилась лучше, чем героиня Одри Хэпбёрн в фильме «Сабрина».

Однако вершиной того памятного лета стало приготовление монастырской лапши и гренок из белого хлеба. В роли лапши выступала развесная вермишель из местного сельпо. Она засыпалась в последний момент, когда нарезанные кружочками морковь с картофелем демонстрировали готовность, побулькивая в подсоленной воде-бульоне, сдобренной сливочным маслом. Лапша разливалась по тарелкам, в которых лежало по половинке крутого яйца, а для пущей красоты и вкусности добавлялась нарезанная зелень петрушки и укропа. Незатейливая простота и скорость приготовления на много лет превратили монастырское блюдо в суп-фаворит нашего семейного меню.

На его фоне изготовление гренок выглядело более сложным процессом. Свежий хлеб не использовался, его и так можно есть, а трёхдневный нарезной батон подходил идеально. В безмиксерную эпоху вилка отлично справлялась со взбиванием молока с яйцом. В полученную пенообразную массу погружались хлебные ломтики. Они должны были, с одной стороны, хорошо пропитаться смесью, а с другой – не развалиться, после чего следовали на разгорячённую сковородку со сливочным маслом. Тогда вегетарианство и диетология не беспокоили наши души, а желудочные заболевания – наши тела. Подрумяненные с двух сторон гренки выкладывались на тарелку. Теперь от меня требовалось благополучно доставить продукцию из кухни-сарая в нашу светёлку, где пухленькие румяные кусочки хлеба намазывались болгарским джемом и молниеносно исчезали. На завтрак мы пили натуральный благоухающий кофе, добавляя молоко, а мой, по малолетству, ещё и разбавлялся кипячёной водой.

Получение трудовых навыков сопровождалось бурной светской дачной жизнью с велосипедным уклоном. Мне подарили первый двухколёсный велосипед, и я, не жалея свободного времени, осваивала премудрости езды на нём, вызывая жгучую зависть соседской малышни. Впрочем, этот смертный грех не мешал нашим совместным играм в мяч и прочим групповым забавам типа бега наперегонки или пряток по придорожным кустам и канавам.

Иногда взрослые устраивали для нас, малолетних, вечерний костёр. Чтобы участвовать в огненной церемонии, надо было принести охапку хвороста. То есть, по сути, кроме развлечения мы ещё и убирали территории всех соседних с нашей дач. Песен у костра не пелось, но страшные истории рассказывались: «В чёрном-чёрном городе, на чёрной-чёрной улице, в чёрном-чёрном доме...» и т.д. Детский триллер заканчивался восставанием мертвеца из чёрного-чёрного гроба, при этом рассказчик хватал соседа за близрасположенную часть тела, что исторгало у несчастного дикий вопль страха. Остальные искренне радовались тому, что мертвец обошёл их вниманием.

Бывало, на углях тлеющего костра пекли картошку. Корнеплодов было много, как и желающих их отведать, а вот углей маловато, поэтому картошка всегда получалась полусырой, что не мешало её исчезновению в наших желудках. Бедные наши желудки! Они постоянно подвергались риску несварения из-за бесконечных искушений растительного происхождения. Начиналось всё с дикорастущих щавеля, лука-чеснока и безмерно кислого ревеня. Затем наступал сезон земляники. Она прекрасно плодоносила на железнодорожных откосах. Конечно, нам категорически запрещалось приближаться к рельсам, но мы и не ходили по шпалам. Мы ползали по пыльной травке рядом, под прикрытием густых кустов жёлтой акации. Земляничные россыпи сменялись другой ягодной эпопеей. Зрела ничейная, по нашему мнению, дикая смородина вдоль заборов, а параллельно – и вполне культурная на участках. У птичек хватало терпения дождаться полной спелости ягод, а у нас нет. И мы вместо пернатых клевали обманчиво почерневшие и покрасневшие смородиновые бусины, бросая плотоядные взгляды на слишком медленно увеличивающиеся в размерах яблоки.