Чтение онлайн

Грустно и горько писать о том, как буквально на моих глазах начался упадок культурного и природного комплекса «Узкого», как, ломая изгороди, не слушая увещевания милиционеров, на территорию начали проникать агрессивно настроенные люди. Они уничтожили скамейку, на которой любил отдыхать Пастернак, ломали деревья, рвали цветы, засоряли пруды, выгуливали собак, чьи-то собаки загрызли косулю, после чего эти великолепные животные, обитавшие в лесопарке «Узкого», куда-то бесследно исчезли, перестали встречаться и зайцы, которыми я любовался во время лыжных прогулок. Всё реже попадаются белки, которые когда-то в изобилии водились в парке. Криминальные элементы начали «осваивать» здание санатория, произошли кражи ценных картин... Хочется верить, что разрушительная стихия недолго будет бушевать над «Узким», как и над всей нашей многострадальной страной; здравый смысл восторжествует, здоровые силы нашего общества одержат победу, но останется ли что-нибудь после неё от «Узкого»?.. Такие невесёлые разговоры несколько лет назад мы вели с ныне покойным академиком Никитой Ильичом Толстым, гуляя по дорожкам санатория. Сколько интересных, нигде не зафиксированных историй о владельцах «Узкого» из родов Толстых, Трубецких, Голицыных знал Никита Ильич! Он всё собирался систематизировать их и записать, но, к сожалению, не успел... Мне приходилось часто слышать много интересного, не известного ранее об «Узком», его дореволюционной и послереволюционной истории от старожилов этих мест. Многих из них уже нет в живых, и то, что они знали и помнили, больше никогда никто не услышит.

Автор книги историк Михаил Коробко давно занимается исследованием усадьбы, провёл значительные архивные изыскания, изучил много материалов, имеющих отношение к данной теме, опубликовал ряд статей об «Узком». Надеюсь, что его книга вызовет интерес у читателей, как что-то знающих об «Узком», так и не ведающих о его существовании, и, главное, пробудит желание узнать ещё что-то об «Узком» и других подобных ему старинных русских усадьбах, изучение истории которых должно способствовать более глубокому познанию, а следовательно, и возрождению России.

Теги: Михаил Коробко. Усадьба Узкое

Храм в Брюсовом переулке

Фото: Фёдор ЕВГЕНЬЕВ

Наши постоянные читатели знают, что обозреватель "ЛГ" Алиса Даншох начала новый проект «Кулинарные воспоминания счастливого детства». Первая глава напечатана в номере от 2-9 апреля, сегодня очередь новой истории, которая связана со Светлым праздником Пасхи.

Пасхальный обед входил в число пяти главных семейных застолий года (субботние обеды и ежевечерние чаепития с забежавшими на огонёк друзьями в расчёт не принимались), а по затраченным усилиям занимал первое место.

Подготовка к нему начиналась загодя с добывания необходимых продуктов. Список возглавляли четыре десятка яиц, за ними следовали миндальные и грецкие орехи, сахарный песок, сливочное масло, киевское варенье, мороженая треска, судак на заливное, зелёный горошек, окорок, курица, всяческие овощи, селёдка, баночки майонеза[?] И самое главное – в Страстную пятницу необходимо было где-то отхватить два кило творога, который немедленно помещался под тяжёлый гнёт до следующего дня. Куличи не пекли по причине трудоёмкости и длительности процесса их изготовления. Обходились покупным кексом Весенний, внешне ничем не отличавшимся от самодельного собрата. Зато непременно красили яйца, для чего использовали не скучную луковичную шелуху, а разноцветные анилиновые краски.

Сначала с сырых яиц питьевой содой аккуратно снимали клеймо. Пока белоснежные яйца достигали наибольшей крутизны в кипящей воде, в пустые стеклянные пол-литровые баночки высыпалось содержимое пакетиков с краской. Пять ёмкостей – пять цветов: красный, зелёный, жёлтый, синий, розовый. Кристаллы растворялись в небольшом количестве воды. В каждой баночке присутствовала своя надзирательница – оловянная ложка. Серебряные жалели – отчищай их потом! Качество окраски зависело прежде всего от температурных условий: чем выше градусы, тем лучше результат, поэтому горяченькие яички молниеносно распределялись по банкам с обжигающей краской. Несколько минут проходили в созерцании химической реакции и в ощущении себя магом. Наконец нетерпение говорило: «Готово! Вынимай!» И оловянные надсмотрщицы извлекали повеселевшие цветастые курьи плоды, аккуратно раскладывая их подсыхать на белую бумагу. Затем яйца до блеска натирались растительным маслом, укладывались на блюдо, выстланное гирляндами вечнозелёного болотного мха, и радовали глаз и душу на них смотрящих всю пасхальную неделю.

Иногда красоток ответно дарили, и тогда на их месте появлялись экологически правильные коричневатые продукты варки в луковых одёжках или оригинальные художественные произведения ручной работы. Последние бывали так хороши, что никто не осмеливался их съесть, а по истечении срока годности выбросить. Они хранились годами и превращались в красочные погремушки с высохшими внутренностями.

Перевоплощения яиц происходили по средам, а по четвергам мариновалась рыба из рода трески. Если треска водилась в рыбных отделах, то поимка судака на заливное считалась редкой удачей и без блата здесь редко обходилось. Почему-то считалось, что на заливное нужен именно этот суховатый нежирный обитатель пресных водоёмов. В те социалистические времена торговая сеть выдавала себя за честную девушку и не вводила покупателя в заблуждение относительно свежести рыбы. Если она не плавала в аквариуме, то вся была глубоко замороженной и продавец нарушал её монолитность мощными ударами огромного молотка. Несгибаемые тушки заворачивались в толстую грязно-серую бумагу и долго приходили в себя в домашнем тепле. Чтобы улов легче чистился, надо было поймать момент неполного оттаивания и, придерживая рыбий хвост левой рукой, правой усиленно вздыбливать чешую по направлению к голове странным алюминиевым приспособлением. При этом чешуйки норовили найти новую среду обитания, клеясь ко всем окружающим предметам – стенкам, полу, одежде, рукам, лицу…

Наконец судак почищен, помыт, нарезан (плавники, хвост и голова оставлены) и ждёт, когда небольшое количество подсоленной кипящей воды насытится ароматом брошенных в неё лаврушки, чёрного перца горошком, а также луковицы и моркови. Прозрачность бульона достигалась регулированием температурного режима. Как только препарированный судак закипал на сильном огне, градус немедленно уменьшался, а образующаяся обильная пена полностью удалялась активно двигавшейся дырчатой ложкой – шумовкой. Через шесть-семь минут процесс варки завершался. Пока извлечённые кусочки рыбы остывали, бульон процеживался через несколько слоёв марли, оставляя в ней больше не нужные специи, плавники, хвост и голову. Судак вальяжно располагался в глубоком блюде, приукрашивался тонкими кусочками лимона, ажурно нарезанной варёной морковью и кокетливым листочком петрушки. А тем временем желатин (одна столовая ложка) разбухал в чашке охлаждённого бульона. Создав густую массу, он соединялся с оставшейся процеженной жидкостью, подогревался при 60 градусах до полного растворения, и вдвоём они покрывали содержимое блюда. Через несколько часов желатин выполнял своё предназначение: заливное становилось желеобразным и отправлялось в холодильник до востребования праздничным столом.

Облегчённый вариант сациви и тушёная свёкла появились в нашем семейном меню после великого переселения с правой стороны Арбата на левую. Вставная челюсть Калининского проспекта потребовала мощной санации. С корнем были выдраны аристократические особняки, деревянные дома, пережившие наполеоновское нашествие, московские поленовские дворики. А людей имплантировали в отдалённые безликие новостройки. Отдельная убогая «хрущёвка» после плотной коммуналки многими принималась как подарок судьбы. Но бабушка с дедушкой думали иначе и индивидуализированный рай в Зюзино променяли на две комнаты в коммунальной квартире дома старых большевиков в Большом Афанасьевском переулке.

Нашими новыми соседками стали две дамы – Марсемёновна и Людмила Ивановна. Первая – многодетная мать и вдова заслуженного водителя тачанки в Гражданскую войну – выйдя на пенсию, наслаждалась жизнью, беспрерывно жарила картошку и ходила в кино на индийские фильмы. Вторая была пенсионеркой союзного значения со всеми причитавшимися этому статусу привилегиями. После октябрьских событий семнадцатого года Людмила Ивановна приняла активное участие в становлении советской власти на Дальнем Востоке, сражаясь за правое дело в партизанском отряде бок о бок с Сашкой Фадеевым и Серёжкой Лазо. Именно так называла их Людмила Ивановна, упоминая, что оба они за ней ухаживали. Судя по фотографиям, юная разведчица Людочка была очень хороша собой, но надо было новую справедливую жизнь строить, а не шашни амурные заводить, поэтому обоим она отказала. Красавец молдаванин Сергей Лазо героически погиб, оставив неутешной и беременной жену – учительницу из освобождённой отрядом станицы. А Александр Фадеев стал автором знаменитых романов «Разгром», «Молодая гвардия» и других, возглавил Союз писателей СССР и застрелился в 1956 году. Незадолго до трагического ухода из жизни, пользуясь служебным положением, он помог своей боевой подруге молодости Людочке Красавиной, осуждённой в 1937 году за шпионаж в пользу Японии во время дальневосточных боевых действий, вернуться в Москву после тюрьмы и долгих лет скитаний по стране.

Людмила Ивановна дорого заплатила за непоколебимую веру в коммунистические идеалы и за их претворение в жизнь. После полной и окончательной победы большевиков в Гражданской войне на Дальнем Востоке юную партизанку, испытавшую на себе все тяготы царского режима (с 12 лет четырнадцатичасовой рабочий день на конвейере рыбозавода под Владивостоком), послали учиться в Москву в Академию народного хозяйства, которую она блестяще закончила, а заодно и вышла замуж за подающего надежды дипломата. Вскоре мужа послали в командировку в Берлин, и образцовая советская семья с малюткой-дочерью отбыла к новому месту жительства. Однако счастье длилось недолго. Людочке показалось, что муж неравнодушен к другой женщине. Её строгие нравственные принципы не могли допустить и тени измены, даже мнимой. Без объяснений, собрав вещи, она с дочкой вернулась в Москву, ни разу не пожалев о разбитом сердце и карьере бывшего спутника жизни.

Впрочем, её одиночество продлилось недолго. Новое замужество, рождение сына, активная партийная деятельность не оставляли времени на глупые буржуазные сантименты. А тридцать седьмой год вообще поставил крест на личной жизни. Ни преданность делу революции, ни партийный стаж, ни боевые заслуги не защитили честную преданную коммунистку от страшной несправедливости. По обвинению в шпионской деятельности Людмила Красавина была арестована и приговорена к прохождению всех кругов коммунистического ада. Её допрашивали сутками, пытали, били головой о стену, не давали спать и пить. Она всё выдержала и виновной себя не признала. Твёрдость и бескомпромиссность во второй раз спасли ей жизнь. В первый раз – в Гражданскую войну, когда японцы задержали шестнадцатилетнюю девушку по подозрению в совершении теракта – убийстве высокопоставленного военного чина Страны восходящего солнца. Тогда она простояла сутки под штыками, то есть ко лбу и к затылку вплотную были приставлены штыки, одно резкое движение и… От неминуемой смерти её спасло появление командира партизанского отряда, который смог убедить оккупационные войска в невиновности юной разведчицы. В тридцать седьмом году расстрел за проявленные мужество и героизм в Гражданскую войну заменили сроком среди опасных уголовных элементов с последующей ссылкой на Кавказ.