Чтение онлайн

Не перестаю удивляться пассивной, а то и вредной деятельности управляющих органов культуры. Устроить чехарду с руководителями? Заменить одного на другого? Пожалуйста. Переименовать театр Гоголя в ГОГОL-центр и устраивать там теперь кинопоказы, выставки, это мы можем. Нет внятной программы развития театров. Нет нравственных правил. Немалые деньги, которые правительство даёт театрам, расходуются непрозрачно, а часто на необязательные празднества и фестивали. А предъявить претензии действующим деятелям искусства тоже стесняются. Вдруг прослывут ретроградами, консерваторами? Не угодят нынешним модным, властным? Да и уповать на общественное мнение, что здравые голоса будут услышаны в условиях стыдливой боязни и зависимости ответственных чиновников от крикливых либералов, – вряд ли можно.

Но и при всём том нельзя отдавать столь важное всем дело воспитания детей, детские театры во власть инерции и личных амбиций. Театрами надо заниматься государству. Не откладывая. Не упуская времени. И специально поддерживать их. И поднимать престиж.

Вот и детские сады теперь в Москве строят заново…

Теги: театральное искусство

Фото: РИА "Новости"

Удивительно, но этой сказочной, во всех смыслах слова, партитуре не очень везло на родных сценах - кроме постановки "Соловья" в Пермской опере в 2005 году, трудно припомнить что-то событийное. Художественный руководитель «Геликона» режиссёр Дмитрий Бертман решил исправить несправедливость – тем более что буквально на днях, 26 мая, исполняется 100 лет со дня исторической премьеры первого оперного шедевра великого русского композитора.

«Соловей», хоть и написан на сюжет датского сказочника Андерсена, повествующий вроде бы о Китае, на самом деле очень русская опера. Притом не архаично-, а современно-русская. Начать хотя бы с мотива изгнания живого Соловья за пределы империи, бонзы которой решительно предпочитают вольному пению запрограммированные рулады Механического соловья. А последующее возвращение Соловья к императору в трудную для того минуту – причём возвращение относительное, с отказом от «постоянного места жительства»? Птица будет лишь прилетать и петь, но жить у императора не хочет. «Вам это ничего не напоминает?» – с усмешкой заметил ироничный Дмитрий Бертман на встрече с прессой перед первым спектаклем. «Не улавливаете параллели с судьбой, допустим, Ростроповича? А как вам отказ Соловья от ношения на шее почётной золотой императорской туфли? Ассоциаций столько, что лучше не продолжать[?]»

Но, разумеется, всё ироничное остроумие сюжета так бы и осталось поводом для лёгкой усмешки, если бы не музыка. А она – тоже ярко русская, какую только и мог сочинить гениально одарённый ученик Римского-Корсакова и Лядова. Особенно в первом действии Стравинский пребывает под сладкими чарами своих старших коллег-сказочников. Начиная со второго действия в его композиторском языке происходит заметный поворот. Дело в том, что начатая в 1908-м, опера была закончена только в 1914-м, а шесть лет для композитора такого ранга – огромный срок. За него Стравинский успел пройти путь от туманного скрябинизма «Жар-птицы» до лубочной площадности «Петрушки» и брутальной этники «Весны священной», где уже никакие «измы» над ним не довлели, – он сам стал одним из диктаторов мировой музыкальной моды. И в музыке второго и третьего действий «Соловья» эти переклички со знаменитыми балетами Игоря Фёдоровича очень слышны, а в наиболее колоритных звончато-перкуссионных моментах можно угадать даже будущую звуковую графику «Свадебки», как раз в ту пору начатой, но завершённой почти десятью годами позже, в 1923-м.

И вот в том, что вся эта тонкая вязь интонаций, попевок, ритмов, вкупе с многочисленными ассоциативными мостиками в прошлое и будущее музыки, стала слышна, огромна заслуга дирижёра-постановщика Владимира Понькина. Думаю, в нашей стране сегодня по пальцам одной руки можно пересчитать маэстро, способных так сочетать утончённую аналитичность слышания со страстной увлечённостью музыкой. Да ещё и заставить дышать довольно-таки глухой в акустическом отношении зал «Геликона» на Новом Арбате (бывший конференц-зал одного из министерств), где труппа обитает с момента закрытия исторического здания на Большой Никитской на реконструкцию в 2007 году, и конца той реконструкции не видно... Притом оркестр Понькина – нечто большее, чем тот инструментальный ансамбль, что мы видим в оркестровой яме. По сути, поющие актёры на сцене – такие же его солисты, как, скажем, гобой, изображающий Механического соловья, или забавно «бегающие» друг за другом трубы – звуковой образ подобострастно семенящих придворных. В этом смысле все исполнители, и более, и менее голосистые, – на своём месте, как строчки в партитуре: Александр Миминошвили (Император), Андрей Палмарчук (Рыбак), Ксения Вязникова (Смерть)… Хотя признаём, что особые аплодисменты достались Лидии Светозаровой, чьё лёгкое сопрано с его чуть гипертрофированной «металлической» вибрацией очень подходило к характеру партии Соловья, живо-тёплой, но всё же не вполне «человеческой».

Визуально спектакль в оформлении традиционных для «Геликона» Татьяны Тулубьевой и Игоря Нежного очень прост: едва ли не единственный мотив оформления сцены – многочисленные китайские фонарики-шары. Незамысловато-

обобщённы и костюмы, в которых совсем чуть-чуть «китайщины» и стиля модерн. Можно было бы даже упрекнуть художников в не слишком выразительном решении – если бы не акварельная колоритность музыки, которая делает ненужными любые сценические чрезмерности. На этом фоне бросилась в глаза остроумная деталь: костюм Механического соловья (которого изображает медленно и «деревянно» танцующая статистка) – самый волшебно-переливающийся, но когда приглядишься, понимаешь, что ничего дешевле на свете не бывает, – это просто завеса из радужно отсвечивающих компакт-дисков. Делая во время спектакля заметки, я в них для краткости обозначал Механического соловья как МС. И только потом понял, насколько эта аббревиатура (если в ней увидеть латиницу) подходит «звуко-консервной» природе персонажа. Имели ли в виду постановщики и такой смысловой штрих? Возможно, нет, но тем больший им респект за идею, которая работает уже и в автономном режиме.

Органику атмосферы оперы нисколько не нарушила допущенная постановщиками лёгкая вольность: в тихо угасающем конце партитуры они добавили медленную дробь этнографических барабанов. Никакой глубокой идеи, как признался Бертман, здесь нет: просто спонсоры накануне подарили театру вот такую экзотическую вещь, ну а что ж музыкальному инструменту пылиться без дела – он создан, чтобы работать и звучать. И эти неспешно сыплющиеся глухие удары, постепенно уходящие в тишину, похоже, дополнительно подзавели публику – крики «браво» на их фоне прозвучали особенно эмоционально. Среди артистической элиты, заполнившей в тот вечер зал «Геликона», я заметил и одного из вдохновителей пермского «Соловья» Георгия Исаакяна (он был в ту пору руководителем театра). Увидеть одного режиссёра, аплодирующего другому, – большая редкость.

Теги: «Геликон-опера» , «Соловей»

Военное искусство

Да что вы знаете про нервную нагрузку?..

Противогаз. Воздушная тревога.

Бомбоубежище. Сосёт младенец блузку,

Нет молока, но в блузке есть немного.

Бинты кончаются. Кончаются носилки.

Наркоз для раненых - бутылки русской водки.

Особо ценятся окурки и обмылки,

А также ватники и толстые подмётки.

Мы отступаем, но за нами – Чувство Дома,

И страшной силой обладает это чувство,

Оно и есть военное искусство!

А без него – страна пылает, как солома.

Я в первом классе, шьём кисеты для махорки,

Они на фронте приближают час победный.

Победа курит, нет в её подкорке

Сейчасных надписей про табачок зловредный.

Победа курит, не давая спуску

Жестокой битве дьявола и Бога.

Бомбоубежище. Сосёт младенец блузку,

Нет молока, но в блузке есть немного.

Мы победим, за нами – Чувство Дома,

И страшной силой обладает это чувство,

Оно и есть военное искусство!

А без него – страна пылает, как солома.

...Без Чувства Дома – нет Победы, есть убийство.