Чтение онлайн

Фамилия родоначальника говорит сама за себя. Семён Степашкин родился в приволжских степях и в тринадцатилетнем возрасте попал в город, где за хлеб и кров в лавке местного торговца исполнял обязанности мальчика на побегушках. Первые деньги Семён сделал на пиявках. Сначала он их собирал на себя, стоя в болоте, а потом сдавал в аптеку, за что получал небольшую денежку. Расторопный смышлёный мальчуган быстро продвигался по торговой служебной лестнице, а заодно и по социальной. Он выгодно женился, приобрёл мельницу на берегу Волги и провёл к ней железную дорогу, основал банк, прикупил именьице, каждому из своих одиннадцати детей построил дом. Старшего внука он определил в Пажеский корпус, стал почётным гражданином города Саратова и умер, ничего не подозревая о грядущих революционных изменениях.

Старший внук Жорж дедовых надежд не оправдал. Его регулярно выгоняли из лучших школ Швейцарии, военная карьера тоже не задалась, что, учитывая события 1917 года, оказалось и к лучшему. Он работал бухгалтером, был весел и жизнерадостен, раза три менял жён, обожал оперетту и знал многие арии наизусть. Навещая московскую кузину, он распевал дуэтом Легара и Оффенбаха со своей последней женой польского происхождения, сидя на кушетке в моей пеналообразной комнатке.

Одна из семи дочерей преуспевающего купца вышла замуж за управляющего своего отца, что нередко случалось, и впоследствии стала моей прабабушкой. Судя по сохранившимся фотографиям, была она женщиной интересной, но с очень сложным характером, по рассказам дочери. Мужем Агриппина Семёновна помыкала, дочь терроризировала. Обижаясь, могла неделями не разговаривать с домочадцами, зато прекрасно ухаживала за больными, и родственники часто звали её посидеть с прихворнувшими.

После семнадцатого года новые власти решительно облегчили материальное положение детей Семёна Степашкина. Кое-кому удалось уехать за границу, кто-то умер собственной смертью, а две дочери – моя прабабушка и её младшая сестра – сумели перебраться в город Клин. Из сохранившейся переписки я узнала, что во время Великой Отечественной войны Агриппина Семёновна и Клавдия Семёновна были лишенками, то есть им не полагались продуктовые карточки, что практически означало голодную смерть. После освобождения Клина от немцев бабушка получала специальное разрешение на въезд в город и, обменивая остатки буржуазного благополучия на продукты, регулярно ездила к матери и тётке с сумками съестных припасов. Прибыв на место, она немедленно отправлялась в лес по дрова, потому что карточек на топливо лишенцам опять же не полагалось. Агриппина Семёновна умерла в сорок третьем году, а Клавдия Семёновна в сорок девятом переехала в подмосковную комнату сына, где мы её и навещали.

По случаю нашего приезда готовился праздничный обед. Меню его оставалось неизменным. Закуска состояла из вымоченной в чае сельди с репчатым луком под майонезом, затем следовали говяжий бульон и пирог с мясом как основное блюдо, а на десерт подавался чай с пирожным безе или тортом «Наполеон». Селёдку я есть не могла, ибо, страдая с раннего детства благородным заболеванием диатез, немедленно начинала от неё чесаться. Бульон со специфическим говяжьим духом и хлопьями не снятой при закипании пены не вызывал никакого желания быть съеденным. От голода меня спасал кусочек очень вкусного мясного пирога, и, проглотив его, я с нетерпением ждала десерта. Огромные, воздушные, чуть кремоватые, тающие во рту сладости с французским названием «baiser» (поцелуй) приводили меня в восторг и полностью примиряли с предыдущими обеденными трудностями.

Несмотря на кажущуюся простоту рецепта безе (в отделённые от желтков белки всыпьте сахар и взбейте их до пенообразного состояния; полученную массу, разделяя на равные порции, выложите на вощёную бумагу и запекайте в духовке при слабой, не более 108 градусов, температуре до полной готовности), мало кому по-настоящему удаётся с ним справиться. Почему-то внутренности кремоватой полусферы при соприкосновении с зубами, как правило, превращаются в приторную клейкую массу, сравнимую с плохо жующейся ириской и представляющую угрозу всем вставным челюстям. Впрочем, при сегодняшнем магазинном кондитерском изобилии никто и не утруждает себя выпечкой «французских поцелуев». К тому же повторить шедевр Клавдии Семёновны вряд ли кому и удастся, потому что белки извлекались из только что снесённых курами яиц, а выпекались безе в настоящей русской печке.

Заграничная штучка

Часто появлялся при бабушкином дворе Серебряного переулка и другой её племянник – Кирилл из Саратова. Он был архитектором и сыном любимой кузины Тани. Собственно говоря, из всего многочисленного племени Степашкиных только Таня Мертенс (её отец был поволжским немцем) сохранила верность любимому городу, а её сын его приукрасил, построив новый железобетонно-стеклянный цирк. Кирилл любил разные виды искусства, поэтому во второй раз женился на актрисе саратовского ТЮЗа – крошечной женщине с амплуа травести. До пятидесяти лет она играла мальчиков, а после и до глубокой пенсии – старушек.

Когда тётя Таня бывала в Москве, она останавливалась у нас, а не у родителей невестки, хотя те обладали отдельной квартирой, дачей и автомобилем. Она говорила, что там её душат материальность быта и серьёзное отношение к центральным газетам. В Серебряном переулке кузины предавались бесконечным воспоминаниям за утренней чашкой кофия или вечерней чашкой чая. Они весело хихикали, прерывая друг друга восклицаниями: «А помнишь?..» Иногда я прислушивалась к их разговорам. Они перебирали всех знакомых и улицы, на которых те жили и которых больше не было на карте города, вздыхали по ушедшим и умилялись картинкам детства, до мельчайших подробностей воскрешая в памяти домашние праздники и ежегодную весеннюю прогулку на пароходе по Волге с непременным обедом со всегда одним и тем же меню: суп из раковых шеек, переложенных свежей чёрной икрой, а на десерт пирожные блан-манже полосатые.

Но больше всего разговоров приходилось на долю уехавшей в Англию тёти Наташи. Вторая бабушкина кузина была прямой противоположностью родной сестре. Тётя Таня – сдержанная, спокойная голубоглазая блондинка с великолепным чувством юмора, а тётя Наташа – кокетливая, смешливая брюнетка с огромными карими глазами, в яркой одежде и золотых украшениях. С точки зрения окружающих, очи чёрные и обилие браслетов на запястьях подтверждали легенду о наличии в роду Степашкиных цыганской крови. Ходили слухи, что отец почётного гражданина города Саратова, купца первой гильдии Семёна Ивановича без памяти влюбился в красавицу цыганку и, вопреки тогдашнему здравому смыслу, даже женился на ней в начале девятнадцатого века. Никаких документов не сохранилось, лишь вьющиеся волосы и оливковый оттенок кожи некоторых членов семейства могли косвенно свидетельствовать в пользу этой версии. Однако «очи чёрные» наблюдались только у тёти Наташи, все остальные отличались зеленоглазостью или серо-голубыми оттенками глаз.

В середине 20-х годов прошлого века западный мир решил оказать молодой Стране Советов помощь. К нам устремились специалисты всех мастей поднимать сильно упавшую экономику. В Саратов прибыла группа британских инженеров, и город немедленно оживился, особенно его женская часть. Оживление закончилось строительством стратегически важного объекта и немереным количеством разбитых девичьих сердец. А вот нашей тёте Наташе удалось не только сохранить своё, но и пленить английское. Победу она закрепила штампом в паспорте и отъездом в Лондон. Однако на родине инженера победа обернулась катастрофическим поражением. Специалист оказался человеком, ранее женатым на другой, а также многодетным отцом. О возвращении в Саратов не могло быть и речи, гордость не позволяла даже рассматривать подобный вариант.

Наташа Мертенс решила завоевать Лондон и для начала устроилась в мастерскую, где ручной вышивкой украшала дамские наряды. Она и сама неплохо шила, одевалась всегда по моде и к лицу, не позволяла себе унывать, веря, что только весёлым оптимистам покоряются города. В православной церкви Наташа познакомилась с русскими аристократками в эмиграции, которые по привычке устраивали благотворительные балы. В Наташином лице они обрели незаменимую помощницу. На одном из мероприятий в пользу бедных Наташа встретила английского профессора-орнитолога, и он не устоял перед очаровательной черноокой купеческой внучкой. Вскоре Наташа Мертенс превратилась в миссис Фокс и переехала в весьма престижный район британской столицы Челси. Они жили долго и счастливо, пока инфаркт учёного не разлучил их. Профессор умер в седле во время еженедельной воскресной конной прогулки в Гайд-парке.

После смерти Сталина и XX съезда КПСС, развенчавшего и осудившего культ личности, между сёстрами и кузинами возобновилась переписка, прерванная почти на двадцать пять лет. В одном из писем тётя Наташа сообщила, что, пока есть силы, она решила приехать в Москву, навестить близких, которых не видела без малого сорок лет. Все заволновались и стали готовиться к визиту иностранной гостьи. Была произведена генеральная уборка с мытьём окон и натиркой полов гэдээровской мастикой. Через всевозможных знакомых появился дефицит – банки с крабами и тихоокеанской слабосолёной сельдью, индийский чай со слонами, сырокопчёная колбаса[?] Бабушка наконец-то дошила себе костюм. Вместе с тётей Таней они посетили парикмахерскую и косметичку Софью Константиновну. Их головы перманентно уложились, брови потемнели и приобрели удивлённую чем-то форму, лица заблестели, как свежесмазанные растительным маслом пасхальные яйца, а ногти стали перламутрово поблёскивать.