Чтение онлайн

Волшебные слова: «Спасибо, всё было очень вкусно. Можно выйти из-за стола?» – освобождали детей от затянувшегося застолья с тяжёлыми серебряными приборами, от которых руки отваливались, и страха испачкать ослепительную белизну скатерти и прилагаемой к ней салфетки в серебряном кольце. Повеселевшие разновозрастные детишки сначала бесцельно носились по обширным богомольцевским владениям, а потом начиналась изощрённая игра в прятки, потому как отыскать ребёнка в пятикомнатной квартире с немаленькой прихожей, с длинным коридором, заставленным шкафами, было совсем непросто. Однажды мы полчаса искали сына Елены Прекрасной четырёхлетнего Николашу. К поискам прошлось даже подключить взрослых. Пропажа обнаружилась в огромном баке для кипячения белья, где мальчик сладко спал под ворохом полотенец. Счастье, что не задохнулся. На радостях нам в детской накрыли чай с бисквитным тортом «Подарочный» из соседней булочной. Свежайшее кондитерское изделие, украшенное кремом, арахисом и присыпанное сверху сахарной пудрой, было мгновенно и с благодарностью съедено.

Первые главы новой книги Алисы Даншох «Кулинарные воспоминания счастливого детства» опубликованы в «ЛГ» № 13, 17, 27, 32–33, 37 за 2014 год

Теги: современная литература

Фото: Фёдор ЕВГЕНЬЕВ

В поисковой группе пропавшего Николаши находился внучатый племянник Александра Александровича Богомольца мальчик Саша. Его папа Вадим Владимирович Лазурский приходился академику племянником и до войны (а также и после) некоторое время жил в московском Теремке Ольги Георгиевны, где мои дедушка-бабушка с ним и познакомились. В пятидесятые годы XX столетия знакомство переросло в тесную дружбу. Дружили домами - то у нас в Большом Афанасьевском Пасха, именины, Новый год, то у Лазурских в Среднем Кисловском Масленица, день рождения или просто чашка чая после консерватории.

Димочка Лазурский родился в Одессе в профессорской семье. Его отец Владимир Фёдорович руководил в университете кафедрой западноевропейской литературы. Свободно владел пятью основными европейскими языками, в молодости в Москве изучал санскрит, а в гимназии, само собой разумеется, латынь и греческий.

Неудивительно, что двух своих сыновей Владимир Фёдорович с раннего детства обучал сначала немецкому, наняв детям бонну, а позже сам знакомил с основами французского и английского. Как и все по-настоящему хорошие дети из интеллигентных семей, мальчики много читали, а потом и сами взялись за перо. Младший брат Алик пробовал себя во всех литературных жанрах, а старший Дима прекрасно рисовал и каллиграфически выводил буквы любого шрифта. Благодаря объединённым усилиям братьев в свет выходили "Всемирный вестник" и «Собрание сочинений Лофа» (литературный псевдоним младшего брата). В этих изданиях для «внутрисемейного пользования» Алик был основным автором, а Дима – издателем, редактором, «печатником», оформителем и иллюстратором. Никто тогда не мог предположить, что детские забавы двенадцатилетнего мальчика станут делом всей его жизни. Правда, на пути к книге, к изобретению собственного шрифта Дима встретился с соблазнами стать кем-то другим. Увлечение гимнастикой чуть было не толкнуло его в объятия цирка, а занятия декламацией шептали ему о сценической славе чтеца – модной профессии в предвоенные тридцатые годы. К счастью, изобразительное искусство победило, и на белый свет появились прекрасно изданные книги, оформленные и спроектированные талантливым художником-графиком Вадимом Владимировичем Лазурским, лауреатом многих престижных книжных премий, чьи работы хранятся и в Третьяковке, и в Библиотеке Ленина, и в Пушкинском Доме, и в Музее Бодони в Парме.

В разгороженной на три части комнате в Среднем Кисловском переулке у Димочки был кабинет типа пенала, в котором он работал и куда посторонним можно было заходить лишь в дни праздничных приёмов, сыну Саше – только за нужной по учёбе книгой, а жене Галусе – всегда. В параллельном пенальчике обитала Димочкина тёща Клавдия Александровна, которой, собственно говоря, и принадлежала вся жилплощадь, доставшаяся ей от второго мужа. Первого советская власть репрессировала, а заодно и жене дала срок. Детей – Галусю и её младшего брата – она, как тогда водилось, отправила в разные детдома. Во время Великой Отечественной войны Галуся вырвалась на волю, вышла замуж и оказалась с мужем в Восточной Пруссии, где в то время служил гвардии старший сержант Вадим Лазурский. Они случайно встретились, и это был coup de fondre – любовь с первого взгляда и на всю жизнь.

Лишь однажды супружеская верность подверглась страшному испытанию. В день своего пятидесятилетия Димочка получил в подарок корзину искусственных цветов с пылким любовным письмом от некой Клотильды, вспоминавшей счастливые дни взаимной страсти. Несчастный юбиляр клялся и божился, что никакой Клотильды он не знает. Какая такая Клотильда? Однако на следующий день от таинственной дарительницы последовал телефонный звонок. Она интересовалась, получен ли её подарок. Димочка был в ужасе, Галуся сурово молчала, а на столе безвкусные пенопластовые цветы свидетельствовали о коварстве и измене главы семьи. Галусе первой пришла мысль, что их кто-то разыграл. Но кто? Размышления бессонной ночи привели к выводу, что только наше семейство могло придумать подобную шутку. Пришлось сознаться, победило авторское честолюбие.

Несуразную флористическую корзину прислали из города Мукачево моему отцу в благодарность за написанное им в газету письмо от лица обиженной местными западноукраинскими властями старушки. Сигнал в центральную прессу возымел действие – старушку оставили в покое, а папа стал обладателем нелепых цветов, выбросить которые рука не поднималась. Решили их кому-нибудь передарить, желательно человеку с обострённым чувством прекрасного. Лучшей кандидатуры, чем изысканный книжный художник Лазурский, и придумать было невозможно. Любовное послание вымышленной Клотильды сочинялось всей семьёй. Мы сидели за обеденным столом и вдохновлялись созерцанием цветочной композиции, хихикая, выдумывали высокопарные признания томной провинциальной тётеньки с иностранным именем. Состояние наших душ полностью соответствовало настроению запорожцев с картины Репина, писавших письмо турецкому султану. Нам не хватало их живописности.

Ответным ходом семьи Лазурских стало появление в новогоднюю ночь старого шарманщика с попугаем и обезьянкой. Димочка был невероятно хорош в накладных усах, лихо заломленном берете и полумаске из прозрачного толстого целлулоида с нарисованными огромными глазами. «Глаза» и головные уборы были изготовлены и для помощников шарманщика. Мне досталась роль попугая, а Саше – обезьянки. Время от времени попугай выкрикивал: «Шар-р-р-ман-нн! Дур-р-ра-к!» А обезьянка подпрыгивала, почёсывалась, хватала гостей за одежду и по знаку хозяина вытаскивала из барабана свёрнутую бумажку с новогодним поздравлением – предсказанием одному из присутствующих. Оно зачитывалось вслух хорошо поставленным голосом Димочки-шарманщика. Представление сопровождалось истошными выкрикиваниями попугая: «Пр-р-э-э-крр-р-ас-но! Пр-р-р-э-э-лест-но!» – которые к середине ночи превратились в хриплое карканье вороны, разжившейся куском сыра.

В течение нескольких лет Лазурские снимали летом полдома по Савёловской железной дороге вблизи станции Шереметьевка, а соответственно и недалеко от аэропорта. К шуму самолётов привыкаешь так же быстро, как и к звукам поездов, а по ночам стальные птицы отдыхают. Дачные апартаменты состояли из двух комнатушек, сеней-прихожей с окном и застеклённой террасы-столовой-кухни с гостевым топчаном в углу, на котором я неоднократно и очень сладко спала.

Жизнь в Шереметьевке была весёлой и чрезвычайно насыщенной. Пока глава семьи напряжённо трудился над очередной книгой, а Галуся – над неизбежным обедом, дети предавались всем радостям летней каникулярной жизни. В категорию детей попадали мы с Сашей, отпрыски дачесъёмщиков второй половины дома и несколько представителей дачного кооператива литературных работников. Кроме подвижных игр с мячом, велосипеда, бадминтона, походов в сельпо за ирисками, пряниками и сухарями, мы регулярно посещали летний кинотеатр. На дневных сеансах показывали не только фильмы для детей, но иногда и вполне взрослое кино, например «Такова спортивная жизнь», а однажды показали «Скарамуш» с Мелом Феррером в главной роли. Фильм произвёл на нас сильнейшее впечатление, и буквально на следующий день мы обзавелись «шпагами» и стали непрерывно вызывать друг друга на дуэль, используя коронную фразу полюбившегося персонажа: «Мне не нравится форма вашего носа. Завтра в шесть за собором». Встретившись в уединённом, скрытом от взрослых взглядов месте, как правило, где-нибудь за сараем в окружении диких кустов, мы ещё раз обменивались «любезностями» и приступали к поединку. Так как секунданты обеих сторон дрались бок о бок с главными дуэлянтами, то зрителей не оставалось. Получалась стенка на стенку, при этом каждый боец следил за благородством осанки, красотой выпадов и утончённостью оскорблений. Размявшись физически и умственно, мы переходили к курению трубок, которые делались из желудей и прочных соломинок. В состав «табака» входили сушёные листья дуба, берёзы, липы, малины, земляники и чёрной смородины для запаха. Смесь получалась адская – вонючая и настолько ядрёная, что младших представителей великосветского шереметьевского общества начинало выворачивать наизнанку, а старших только подташнивало. В общем, очень сильно курением мы не увлекались – так, для пущей важности пускали дым в глаза.

В то лето мирное течение дуэльной жизни было прервано появлением автора книги «Партизанской тропой Гайдара», над оформлением которой тогда трудился Вадим Владимирович. Молодой исследователь творчества Аркадия Голикова-Гайдара собрал с окрестных дач ребятишек и увлекательно пересказывал им содержание своей книги. Почти все присутствовавшие если сами не читали, то слышали про Чука и Гека или видели кино про Тимура и его команду. В тот вечер мы узнали про последние месяцы жизни военного журналиста Голикова, про партизанскую войну на Украине, про трагическую гибель автора «Военной тайны» и «Голубой чашки». Последующие два дня мы мстили фашистам за смерть Гайдара в близлежащем лесочке, а в промежутках между военными действиями пытались продолжить тимуровскую благотворительную деятельность. Увы, дальше тайного внесения в дом нескольких вёдер воды дело не пошло, и на третий день мы вернулись к плащу и шпаге Скарамуша. А год спустя в Шереметьевке опять появился молодой украинский писатель с тяжёлым рюкзаком, и некоторые участники прошлогодней творческой встречи получили по книге с впечатляющим автографом.

В ненастные дни за карты садились одни. И пока дождь удерживал дачников в снимаемых ими помещениях, мы на веранде развивали память и быстроту реакции, сражаясь в «кинга». По сложности эта игра намного превосходила подкидного дурака, к тому же иностранное слово «кинг» уху приятней отечественного «дурака». Играли мы на интерес или на ранние яблоки, которые плохо держались на старых деревьях и под ветром с дождём обильно усыпали мокрую траву. Проигравшие должны были, не считаясь с погодными условиями, выбрать лучшие плоды, помыть их по настоянию взрослых и разложить на столе кучками, пропорционально выигранным очкам.

Помимо азартного времяпрепровождения дождь способствовал нашему интеллектуальному развитию. Мы много и с удовольствием читали, а за обедом или ужином обсуждали прочитанное. Часто перед сном, устав от разработки своего образа печатного знака, Димочка пользовался чужими и читал нам вслух. Делал он это великолепно, и я до сих пор помню, как переживала за всех женщин, имевших несчастье встретить на своём пути лишнего «героя нашего времени». Если я обливалась молчаливыми слезами в сценах гибели Бэлы, унижения княжны Мэри, страданий Веры, то Саша, проявляя мужскую солидарность, рыдал, когда Печорин довёл до летального исхода любимого скакуна Черкеса. Всхлипывая, он приговаривал: «Лошадь, лошадь жалко», – употребляя общевидовое понятие.