Чтение онлайн

Теги: авария , катастрофа

Балаян З.Г. Собрание сочинений. В 7-ми т., 8-ми кн.
– М.: Художественная литература, 2010-2014. — 3000 экз.

"Ты останешься всё тем же романтиком, всё тем же безумцем, который продолжает своё дерзновенное плавание в бурных водах жизни[?]"

Из приветствия Сильвы Капутикян к семидесятилетию Зория Балаяна

Время многообразно впечаталось в биографию писателя. Название одного его рассказа - «Тропами детства» – вроде могло бы настроить на идиллический лад, однако в первых же строках читаешь:

«Рос я без отца и матери. Первые два года войны ходил в детский сад. Помнится, как мы не любили спать днём и всяческими путями старались увильнуть от раскладушки. Может, поэтому мне хорошо запомнилось, как трижды за первые два года войны меня освобождали от дневного сна. Первый раз я с радостью побежал домой… Потом я уже знал, что раз отпускают, значит, дома несчастье. Пришла очередная похоронка».

И вспоминаешь другого человека (в ту пору тоже мальчика, только постарше). Чингиз Айтматов уже сам разносил эти «чёрные бумаги», которые, как он впоследствии напишет, «приходили… всё чаще» в далёкий киргизский аил.

Но на этом сходство детских «троп» не кончается, у обоих были арестованы и расстреляны отцы.

«Отец, я не знаю, где ты похоронен», – сказано в посвящении одной из первых айтматовских повестей.

«Я не знаю ни места гибели отца, ни точной даты, ни где находится могила», – писал и Зорий Балаян.

А мать его, Гоар, была оторвана от детей и как пресловутый ЧСИР – член семьи изменника родины – сослана. Жила в Средней Азии, в Андижане.

Мальчик с детства мечтал о море, но сына «врага народа» под каким-то предлогом отчислили из военно-морского училища.

Спустя несколько лет романтический (несмотря ни на что!) настрой души побудил выпускника Рязанского медицинского института устремиться по другому продиктованному эпохой «маршруту»: после легендарных арктических экспедиций 20–30-х годов, походов «Красина», «Сибирякова», «Седова», эпопеи папанинской четвёрки, перелётов Чкалова и Громова многих потянуло на Дальний Север. «Курс на берег нелюдимый..» – гремело с киноэкранов.

И Зорий Балаян выбрал местом работы труднообживаемую Камчатку, где многое надо было начинать с нуля, как скажет он позже о местном сельском хозяйстве, а одним-единственным медиком долгое время был на весь огромный полуостров (длиной в тысячу с лишним и шириною без малого в пятьсот километров) фельдшер Лукашевский.

Если в 30-е годы тема покорения Севера, по обиходному выражению тех лет, была привлекательна (хотя кроме книги рассказов Бориса Горбатова, особых художественных удач и не припомнишь), то громада событий Великой Отечественной войны её заметно потеснила.

По сравнению со своими предшественниками на этой стезе у З. Балаяна есть важное преимущество – десятилетие не только оседлой жизни на Камчатке, но и обильной врачебной практики, требовавшей постоянных разъездов буквально повсюду и позволявшей становиться свидетелем, а то и активным, особенно в силу характера, участником разнообразнейших событий, знакомиться и сходиться с великим множеством людей.

Вместе с друзьями, которыми всю жизнь обрастал, предпринял труднейшую экспедицию по тому же пути, каким зимой 1923 года прошёл через весь полуостров отряд красноармейцев и присоединившихся к ним партизан, не только преследуя (а в конце концов полностью уничтожив) белобандитскую шайку, обиравшую жителей, и окончательно устанавливая советскую власть, но и делая подробнейшие записи обо всех населённых пунктах, «о местности, погоде, даже о глубине снежного покрова», как восторженно и благодарно напишет З. Балаян об этих чубаровцах (по имени их командира, увы, погибшего в годы сталинского террора) в книге «Ледовый путь».

Цель шедших по их следам была двоякой – и, в свою очередь, собрать материал о сегодняшней Камчатке, и воскресить память о своих предшественниках, по преимуществу молодых («им было по двадцать»), не привычных к суровому климату, к езде на нартах, когда нередко приходилось самим идти впереди, утаптывая путь собакам...

Зорий Балаян настолько обжился в новом «доме», что мать и жена каждая на свой лад позже ревниво вопрошали: «…Не отняла ли Камчатка у тебя всё армянское, всё карабахское?»

Однако оно («всё армянское, всё карабахское») даже во время «ледового похода» настойчиво напоминало о себе – уже судьбой одного из чубаровцев: несколько слов о том, как Баграт попал на Камчатку. «Ему не было и тридцати, когда османские турки, привязав его к подпорке дома, убили всю семью. Варвары подожгли армянскую деревню, оставив один-единственный дом, в котором находились Баграт и его убитые дети, жена, мать, отец».

Эта страшная история потом эхом отзовётся в персонажах других произведений писателя.

Вернёмся, однако, к Баграту, на Камчатку, где он оказался в Гражданскую войну. Когда установилась советская власть, он вскоре принялся выпекать дотоле не известный местному населению, корякам, хлеб, который они окрестили его именем – багратом.

«…Я подумал, – говорит герой повести З. Балаяна «Хлеб», в основу которой легла эта история, – что мы, армяне, оказавшись на чужбине, должны создать армянский очаг, маленькую Армению» (слова, которые не раз вспоминаешь, читая и другие его книги, персонажи которых тоже прижились и освоились в иных краях и странах).

Ещё с камчатских времён З. Балаян стал корреспондентом «Литературной газеты». По собственно литературным вопросам её позиция в пору брежневского застоя была вполне ортодоксальной и послушной, но вот в разделе публицистики нередко появлялись острые статьи по самым животрепещущим вопросам. Врачебный и прочий, уже достаточно богатый жизненный опыт, а также страстный темперамент, побуждающий камчатского сидельца, как одного из горьковских героев, одному помешать, другому помочь, позволили ему занять достойное место среди таких «активных штыков» редакции, как Евгений Богат, Александр Борин, Аркадий Ваксберг, Анатолий Рубинов…

Вспоминают, что по возвращении на родину в рабочем кабинете Балаяна стояли два стола с двумя пишущими машинками: «Должен писать ежедневно об Армении, но у меня есть и долг, даже долги перед Камчаткой», – пояснялось недоумевавшим.

С выплатой же этих долгов статьями, рассказами и повестями всё большее место и в творчестве, и в общественной деятельности писателя занимает «всё армянское, всё карабахское», тем более что проблем тут было пруд пруди! И общесоюзного, как тогда выражались, масштаба, вроде усиливающегося алкоголизма и наркомании (наличие которой официально отрицалось), и порождённых специфическими особенностями и драматической историей именно родного края.