Чтение онлайн

Мартовская ранняя муха после очередного щелчка беспомощно металась по подоконнику. Видно было, что только что совершенный ею удар по стеклу был отчаянным, сильным. Иосиф Адамович ласково, с любопытством наблюдал за ней. В этот момент она была для него объектом выплёскивания самого разношёрстного набора эмоций. Более того – она была его спасением. Он давно не испытывал этого «сладостного» чувства, однажды попробовав вкус которого, впоследствии уже невозможно избавиться от желания вновь его испытать. Он не переживал за муху. Потому что зачем ему было переживать за неё? Он прекрасно знал, что она испытывает. Он сам испытал подобное однажды и поклялся больше никогда никому не позволить довести себя до такого состояния.

19 января 1937 года коренастому, не по годам развитому, но, однако, не прочувствовавшему ещё вкус физических наслаждений Ёсе исполнилось двадцать. С раннего детства, с того самого момента, как Ёся научился из обрывков сознания составлять мысли, а из мыслей делать умозаключения, первый сделанный им вывод был выбор профессии, а точнее, дела всей его жизни – «служение идее». Он пока ещё не знал, как и с помощью чего он будет служить идее (да и не мог этого знать пятилетний ребёнок, впрочем, как не мог он знать и значение слова «идея»), но твёрдо, на подсознательном уровне чётко сформулировал для себя жизненную концепцию служения чему-то, что окружало его повсюду, следовало за ним по пятам, что вдыхал он полной хрупкой детской грудью и чем было пропитано, наполнено всё вокруг: воздух, мамина песня, звонкое ночное капанье воды из ржавого крана. Таким образом, обнаружившееся ещё в пятилетнем возрасте чёткое стремление, потребность служения высшей идее к двадцати годам окрепло настолько, что даже происхождение Ёсино нисколько его не смущало. И не просто не смущало, но когда его, голого, прикрывавшего мужское немалое сокровище, председатель многочисленной медицинской комиссии, деловито расположившейся за большим столом напротив белозадого Ёси, спросил, как он может объяснить своё происхождение, последний, забыв про смущение, которое может иметь нагой человек в присутствии одетых (это чувство даже сильнее, унизительнее того, которое испытывает представитель низшего класса общества в присутствии самого знатного вельможи), громко, уверенно и гордо заявил, что имя у него такое же, как и у Великого Вождя. А так как всё на заседании медицинской комиссии тщательнейшим образом протоколировалось, то после этой громкой фразы ни один из членов комиссии не посмел проголосовать «против», и Ёся создал дополнительный прецедент еврея – сотрудника НКВД. Будучи человеком не слишком умным и образованным, но с развитой интуицией, которую в дальнейшем начальство и сослуживцы будут называть профессиональным чутьём, после медицинской комиссии молодой Иосиф уяснил две вещи: первое – нет ничего больнее, ужаснее, ничтожнее, чем быть вынужденным, стоя голым перед одетыми людьми, прикрывать мужское достоинство; и второе – его имя в сочетании с изобретённой им громкой фразой имеет магическое действие, является «проходным билетом» через любые, даже самые непроходимые «проходные».

Благодаря врождённой целеустремлённости, граничившей с бараньей упёртостью и лебединой верностью идее, Иосиф недолго задержался на второстепенных должностях; помимо прочего, ему благоволила история, сама ситуация, судьба подталкивала его к развитию, давала ему шанс на деле доказать страстную приверженность убеждениям. Дело в том, что в последних числах января того же года происходили важные политические события. Второй процесс был в самом разгаре, и управлению как никогда за всю его непродолжительную историю требовались кадры. Нужно было раздавать указания на местах, проводить «зачистки», работать с агентурой и осведомителями, а также, естественно, брать на себя организацию непротокольных мероприятий. Стойкость, приверженность делу и готовность выполнения любого приказа в то нелёгкое время ценились больше, чем ум, логика и способность адекватно оценивать ситуацию. В управлении витала атмосфера великой таинственности, совершения чего-то важного, к чему причастны были все вместе, но не каждый по отдельности, и от этого нельзя было не соответствовать общему духу, по каким бы то ни было признакам выбиваться из общей массы сотрудников. Единственное, что приветствовалось, – это перевыполнение плана, как и в любой другой сфере жизнедеятельности становящегося на ноги советского общества. Ёся сразу уловил всеобщее настроение: внешнее спокойствие при скрытой, чувствуемой всеми энергичности выполнения доверенной роли, а также необходимость чётких, слаженных (в особенности при непосредственном выполнении заданий) действий. Неизвестно, откуда у этого, воспитанного в простой еврейской семье (несмотря на страшное время гонений, сумевшей сохранить в себе приверженность традициям, духу, идеалам), у младшего, самого любимого всеми другими её членами (детей было двенадцать, трое из которых умерли в младенчестве) взялась эта большевистская хватка и, главное, это страшное чутьё. То ли после всех семейных бед ему хотелось доказать обществу, что он такой же, как и все, и никто не имеет права унижать его только за то, что он еврей. То ли советские общественные принципы настолько успели ко времени становления его детской психики проникнуть в семью, что, вытеснив генетические предпосылки развития личности, заполнили всё пространство его детского сознания и развивались и культивировались вместе с ним с раннего возраста. Неизвестно. Но фактом остаётся только то, что он никогда не подвергал сомнению правильность своих убеждений и принципов и не отдавал себе отчёт в том, что они были навязаны ему извне и что в какой-то момент своей жизни он стал соучастником преступлений, гонителем истинных ценностей. И пусть бы он жил себе спокойно со своими идеалами! Но нет… Он, как и сотни, тысячи других, подобных ему, хотел доказать всем: близким, товарищам, знакомым, городу, стране, всему миру, что именно его – Ёсины – ценности являются самыми ценностными ценностями в мире, самыми правильными, непоколебимыми, несущими правду, равноправие, вечное счастье на земле. Но доказательство оказалось делом неблагородным. Для доказательств нужны были факты, чёткие выводы, а в силу ограниченных умственных способностей исполнителей на местах не всегда хватало ясных аргументов, и вот тогда кем-то и было принято решение не доказывать, а убеждать, не гнушаясь методами. А всех неубеждённых – уничтожать как «социально опасный элемент».

В ситуации «раскола надвое» личность стоит перед трудным выбором, особенно когда на карту поставлено выживание. Чью сторону занять? Ограниченный человек даже при «расколе надвое» не подвергает себя стрессу выбора. Он интуитивно, как животное, руководствуясь самым сильным инстинктом – самосохранения, встаёт на сторону сильнейшего, безоговорочно принимая все его законы, взгляды, теории, методы и проч. Так и Ёся, настрадавшийся в школе и расправивший плечи под тёмно-зелёной формой с ярким, внушавшим ужас людям, стоящим перед выбором в ситуации «раскола надвое», значком на левом предплечье, встал на сторону сильнейшего. И никакие медицинские комиссии никогда не смогли бы лишить его страстного желания встать в ряды «прочих», почувствовать себя соучастником великих событий и навсегда избавиться от унизительного страха быть поруганным, отбракованным, выброшенным и, возможно, уничтоженным.

Уже в конце зимы того же года, для «начала», как полагало руководство, и «в качестве проверки», как себе вообразил Ёся (ведь ему так хотелось, чтобы его испытали, дали ему шанс на деле доказать, что он счастлив быть в одной лодке со «всеми»), молодому кадру поручили задание. В соответствии с этим заданием ему предстояло из морозной (а зима 1937-го была страшно, зловеще холодной) Москвы отправиться в суровую Карелию.Требовалось проверить работу одного из местных отделений, посмотреть, правильно ли на местах поняли суть концепции «троек», да и вообще: центру нужно было держать руку на пульсе. При получении задания Ёся не задал ни одного уточняющего вопроса, не высказал ни одного возражения. Он стоял перед майором прямо, как палка, приклеенная к паркетному полу, и не сводил с него неморгающий взгляд, и когда майор, озвучив задание, вопросительно, строго посмотрел на него, Ёся ощутил необходимость кивнуть в знак понимания. Никогда не задавать уточняющих вопросов – ещё одно уникальное качество Ёси, обнаружившееся в процессе работы. Даже когда ему было что-то неясно, он предпочитал молчать, а при выполнении задания в ситуации неопределённости он готов был брать на себя ответственность за действия. Потом, в кабинете начальства, когда от него требовались объяснения каких-либо действий, он так же, как и при получении задания, отмалчивался. Ёсино молчание всегда воспринималось начальством не как страх показаться глупым, для этого он был слишком уверенно «приклеен к полу», но как подтверждение единственно возможного выхода в сложившейся при выполнении задания ситуации. Некоторые, наиболее благосклонно настроенные по отношению к Ёсе и способные к фантазиям начальники усматривали в таком поведении героическую покорность – цену, которую сотрудник готов был заплатить во имя общего дела.

Мартовская муха, видимо, набравшись сил, звонко, с новым задором шлёпнулась о стекло. Иосиф Адамович очнулся от мыслей. Он раздражённо взглянул на муху, прервавшую его сладостные воспоминания, и первым его желанием после «пробуждения» было прибить это гнусное существо. Но пока он шарил глазами по кабинету, пытаясь найти сегодняшнюю газету – подходящее орудие убийства, он вспомнил о страшном чувстве одиночества и истинной роли мухи в его сегодняшнем дежурстве.

Перед ним лежала всё та же шифровка – отчёт о проделанной работе, в котором непосвящённому могли быть понятны только цифры, всё остальное выглядело странно, особенно в стенах того здания, где работал Иосиф Адамович. Например, напротив 15:25 было написано: «Пришёл зайчик, взял ключ от кабинета мартышки». Странно, ничего не скажешь! Очень странно! Но Иосифу Адамовичу всё в этой толстой разлинованной тетради было понятно, и каждый раз перелистывая её, просматривая, он испытывал удовольствие от причастности к чему-то важному, глобальному, истинному. С годами это чувство нисколько не притупилось, наоборот – оно окрепло и имело уже не только физиологические корни, простую «шкурную» приятность, но и идеологическую основу, прочный базис, который приобретается с годами, с опытом и наиболее явно ощущается в период подведения промежуточных, а ещё больше – окончательных жизненных итогов. Иосиф Адамович ещё раз ласково, насколько ему позволяло его сурово-туповатое выражение лица, посмотрел на раскрытую перед ним страницу и, заметив что-то, по-старчески суетливо взял шариковую ручку и дорисовал точку после слова «мартышки». Иосиф Адамович любил во всём, а особенно в работе, порядок и считал себя крайне порядочным человеком!

Ошалелая муха снова принялась метаться по подоконнику, видимо, до следующей попытки пробить стекло. Заколдованный мир шифровок вновь перенёс Иосифа Адамовича в далёкие воспоминания, ласкающие самые возвышенные душевные чувства. Он вспомнил, как, уезжая из Москвы на своё первое ответственное задание, его молодую грудь, спрятанную под ласковым ворсом шинели, переполняло ощущение радостной тревоги. Он, словно молодой Николай Ростов, страстно желающий доказать государю свою преданность, с нетерпением ждал момента, когда делом сможет подтвердить приверженность идее. Конечно, сам Иосиф и не догадывался о существовании Николая Ростова, ведь про это не писали в тех бумагах, которые он читал. Но правды ради следует отметить, что позднее из материалов дел он узнал, кто такой Пастернак и товарищ Живаго, а по тюремным коридорным слухам до него дошли некоторые сведения о своём тёзке Иосифе… Бродском. Чем конкретно занимался товарищ Бродский, штатный сотрудник Четвёртого управления так до конца и не понял, но зато уяснил, что это был социально опасный элемент, дезертир и к тому же, по информации осведомителей, тунеядец. Размышления о Бродском вернули его на секунду в реальность. Он увидел перед собой всё тот же зашифрованный отчёт о проделанной работе и стал судорожно нашаривать в своём сознании потерянную приятную мысль, чтобы вновь почувствовать сладость, прерванную воспоминаниями об антисоветских элементах. «О чём же я это… о чём, – думал он, – где же я был… да что же это такое…» И, подцепив потерянную нить, успокоился и погрузился в сказочную дрёму.

Стоя в тамбуре в поезде в Карелию, Ёся представлял себе, как он бросится громить антисоветчину: обыски, аресты, допросы, – он будет на высоте, он докажет всем, чего он стоит, он выбьет нужные ему показания и доставит требуемые данные в центр. Всё это он рисовал себе красочно, самоотверженно. Дело в том, что он был сентиментален. С годами сентиментальность не только не притупилась, но перешла в разряд слабостей, которых уж никак не должно быть у сотрудника Четвёртого управления. Теперь даже малейшее воспоминание о чём-то хорошем, но безвозвратно ушедшем, могло спровоцировать искреннюю слезу на его старческом зло-морщинистом лице.

Как и предполагалось, Карелия позволила проявить ему такие незаменимые рабочие качества, как умение чётко формулировать задачи и выполнять указания, хладнокровность в любых ситуациях и стойкость, выносливость при любых физических нагрузках. Ёся вместе с группой ездил на обыски, трясся по ночам в ледяной машине «Хлеб», присутствовал на допросах и «выстойках» (человек 100–150 сгоняли в одну комнату, ставили лицом к стене, не разрешали садиться и спать; тут же в центре комнаты стоял стол с бумагой и письменными принадлежностями). Он помогал рыть ямы в морозной Карельской земле, вывозить по бездорожью «отработанный материал», делая несколько рейсов за ночь, перед днём бесконечных допросов. Он, морщившийся поначалу от стонов и криков, со временем перестал вообще обращать на них внимание. Словом, при необходимости он готов был выполнять любую работу, в отчётах он скромно так и писал: «сам стрелял, сам собирал, сам отвозил…».

Во время всей этой бурной деятельности чувство причастности к чему-то великому не покидало его ни на секунду, и уверенность в этой причастности придавала его виду суровую деловитость, внушавшую животный страх более слабым жертвам и порождавшую злость и ненависть в наиболее смелых, измученных сердцах. Горящий взгляд молодого Ёси превратился в непроницаемый, суровый, сверлящий жёлто-серый свет, сочащийся из затемнённых усталостью глазниц. Столичная пресса уже писала о «Третьем процессе», все уже успели забыть Радека и его предательства, одни – простили, другие – расстреляли. Уже давно было покончено с «параллельным антисоветским троцкистским центром» и внимание всех (органов, их трусливых осведомителей и примкнувших к этим двум категориям слабохарактерных элементов из страха быть схваченными, к которым относились и журналисты – если такая профессия вообще существовала в то время) переключилось на «право-троцкистов», а Ёся всё самоотверженно, деятельно, с утра до ночи и с ночи до утра чётко исполнял указания, вносил свою посильную лепту в общее правое дело. Лучшим подтверждением его работы был факт достижения лимитов по обеим категориям в кратчайшие после его приезда в Карелию сроки (менее чем за год) и запрос на увеличение лимитов на 49 единиц по первой и 134 по второй категории. Центр дал добро на новые лимиты. В Москве Ёсю ждали премия, награждение и повышение по службе.

Из командировки молодой новоиспечённый энкавэдэшник Ёся вернулся в родное управление не кем иным, как Иосифом Адамовичем. Это была черта, которую он перешагнул и за которой началась его настоящая взрослая жизнь: он был не «испачкан кровью», как сказали бы тогдашние мёртвые «оппоненты», он был «проверен», как говорило о нём начальство и сослуживцы, что вызывало доверие или страх – в зависимости от социального положения гражданина. Это был уже не прежний Ёся, это был Иосиф Адамович – человек общей обоймы, человек-исполнитель, наш человек, советский человек, самый надёжный, честный, проверенный. Куда же делся прежний наивный Ёся с горящими глазами? Умер? Нет… Он не умер, его имя с гордостью упоминалось товарищами в неформальных разговорах, при обсуждении попоек, развратных похождений, словом, приятного времяпровождения. Считалось престижным быть приближённым к сотруднику Четвёртого управления старшему лейтенанту ГБ Иосифу Адамовичу, иметь возможность за глаза ласково, по старой памяти называть его Ёсей, ну а потрепать его по плечу или по-дружески по­хлопать по спине могли позволить себе только такие же, как он, молодые, амбициозные, быстро продвинувшиеся по службе, герои своего времени.