Чтение онлайн

При описании этого морского маневра я заметил, что Смоллетт, не таясь, широко усмехнулся [10] , а сидевший несколько поодаль джентльмен в офицерском мундире военно-морского флота — если не ошибаюсь, капитан Марриет [11] , — проявил чувства, близкие к панике. Не обращая на них внимания, Свифт продолжал:

— Так я выбрался из течения и сумел подойти к берегу на расстояние в четверть мили. Несомненно, я мог бы еще больше сократить расстояние, заложив другой галс, — но, будучи исключительно превосходным пловцом, решил, что скорее доберусь к берегу вплавь, ибо судно почти наполовину погрузилось в воду. Сперва мне оставалось лишь предаваться догадкам, обитаем этот открытый мною остров или нет; но, приблизившись к нему, я был поднят большой волной и с гребня ее увидел на берегу множество фигур, которые, по-видимому, наблюдали за моим судном, а теперь уже и за мной. Моя радость, однако же, значительно уменьшилась, когда, подплывая к берегу, я увидел, что эти фигуры оказались вовсе не человеческими. Передо мною было большое стадо различных животных, которые ранее стояли группами сообразно своим видам, сортам и породам, но теперь поспешили к воде, мне навстречу. Едва я поставил ногу на песок, как был окружен нетерпеливой толпой оленей, собак, кабанов, буйволов и других животных, причем ни одно из этих четвероногих созданий не выказывало ни малейшего страха по отношению ко мне или к своим соседям. Напротив, все они были охвачены общим чувством живейшего любопытства, которое, похоже, в некоторой степени умерялось чувством отвращения.

— Последнее приключение Гулливера, — шепнул Лоренс Стерн своему соседу. — Называется «Путешествие в страну холодных закусок в качестве основного блюда».

— Что вы сказали, сэр? — очень сурово вопросил декан, от которого, по-видимому, не укрылось это замечание.

— Мои слова были обращены не к вам, сэр, — ответил Стерн, взглянув на Свифта не без робости.

— От этого они не стали менее дерзкими, — возвысил голос декан. — Не сомневаюсь, твое преподобие: дай тебе волю, ты охотно сделал бы из этой повести очередное «Сентиментальное путешествие» и проливал бы горькие слезы над тушей каждого дохлого осла, что валяется на пути главного героя! Хотя, по чести, я забыл: право же, не стоит порицать тебя за то, что ты оплакиваешь свою родню!

— Это все же лучше, чем поступаете вы, сэр, вываляв героя в нечистотах йеху и позабыв его отмыть! — запальчиво возразил Стерн, и, конечно, не миновать бы рукоприкладства, но тут вмешались остальные и развели участников ссоры.

В результате декан, пылая гневом, отказался продолжать повествование, но Стерн тоже самоустранился, с презрительной улыбкой заметив, что не желает насаживать хороший клинок на дурную рукоятку. После этих слов ссора чуть не разгорелась снова, однако, к счастью, быстро вмешался Смоллетт, продолжив рассказ в третьем лице вместо первого:

— Наш герой, будучи сильно встревожен этим странным приемом, недолго думая, опять бросился в море и вернулся на свое судно, свято убежденный: худшее, что могло ему угрожать со стороны стихий — безделица в сравнении с опасностью сего таинственного острова. Как станет ясно уже на этой странице, он принял верное решение, ибо еще до наступления ночи нашего Киприана подобрал британский военный корабль «Молния», что возвращался из Вест-Индии, где «Молния» входила в состав флота, бывшего под командованием адмирала Бенбоу. Молодой Уэллс, малый статный, речистый и смелый, сразу же был принят в команду, получив место офицерского ординарца, в качестве какового он приобрел большую популярность благодаря непринужденной манере держаться и мастерству устраивать презабавные проделки, коими он славился всю жизнь.

Меж старых морских волков, составлявших команду «Молнии», наиколоритнейшей фигурой являлся мистер Джедедия Якорьлапп, старшина абордажной команды. Наружность его оказалась до того примечательна, что немедленно привлекла внимание нашего героя. Этот Якорьлапп был просоленный на всех морских ветрах громила лет пятидесяти от роду, загоревший, как негр, и столь могучего роста, что, когда он шел по пространству между палубами, ему приходилось сгибаться почти вдвое. Однако же куда поразительнее была другая особенность, на всей «Молнии» присущая только Джедедии Якорьлаппу: еще в бытность его подростком какой-то недобрый шутник взялся сделать ему татуировку на физиономии — и в результате украсил всю ее дополнительными глазами, причем изображены они были с таким удивительным искусством, что даже на близком расстоянии не сразу удавалось отыскать настоящие глаза между столькими поддельными. Вот на этом в высшей степени бросающемся в глаза типе наш Киприан и решил испробовать свои способности к розыгрышам, тем более что вскоре прослышал: грозный абордажных дел мастер, во-первых, крайне суеверен, а во-вторых, женат, причем его супруга, проживающая в Портсмуте, обладает достаточно крутым нравом, дабы держать своего благоверного в состоянии смертельного ужаса. Итак, Киприан первым делом раздобыл одну из овец, которых держали на корабле для офицерского стола, и, влив ей в пасть кружку рома, привел ее в состояние крайнего опьянения. Затем он перенес несчастное животное в закуток, где располагалась койка Якорьлаппа, и с помощью нескольких молодых сорвиголов, разделявших его пристрастье к опасным шуткам, облачил овцу в высокий ночной колпак и рубаху, да к тому же покрыл ее одеялом.

Когда старшина возвращался с вахты, наш герой поджидал его возле входа в каюту, изобразив на лице крайнее волнение.

— Мистер Якорьлапп, — сказал он. — Возможно ли это? Я хочу сказать — что ваша жена находится сейчас на корабле?

— Жена?! — взревел изумленный моряк. — Ты, швабра бледнолицая, что ты такое несешь?

— Если ее здесь нет во плоти, стало быть, это ее дух, — заявил Киприан, мрачно покачивая головой.

— Дух? Здесь?! Как, черт возьми, ее плоть или дух может попасть на корабль?! Ну, малый, у тебя, похоже, паруса вовсе снесло и грот-мачту завалило! Моя Полли, чтоб ты знал, носом и кормой пришвартована в Портсмуте, стало быть, до нее сейчас побольше двух тысяч миль!

— Слово даю на отсечение, — сказал наш герой с пресерьезнейшим видом. — Не более чем пять минут назад я видел, как из вашей каюты выглядывала женщина.

— Так точно, мистер Якорьлапп, — подтвердили его слова остальные заговорщики. — Мы все ее видели! Здоровенная такая шхуна крепкой постройки, и носовой иллюминатор по правому борту задраен наглухо!

— Оно и вправду, — признал Якорьлапп, уверенность которого была поколеблена согласным хором свидетельских показаний, — у моей Полли правый иллюминатор вышиблен вдребезги: работа долговязой Сью Уильямс из Гарда. Но ежели она здесь, так я должен ее видеть, будь там она хоть дух, хоть живое мясо и кости.

Сказавши это, достойный мореход неверными шагами двинулся к каюте: в большом смущении и дрожа всем телом, зато выставив перед собой горящий фонарь. Случилось, однако же, что несчастная овца, которая ранее спокойно спала во хмелю, именно в этот миг пробудилась. Увидя себя в таком необычном положении, она выскочила из койки и, отчаянно блея, напролом бросилась к двери. При этом передвигалась она скорее кругами, подобно бригу, попавшему в торнадо: отчасти из-за опьянения, а отчасти потому, что путалась в длинной рубахе. Когда Якорьлапп увидел это загадочное явление, стремительно несущееся на него, он вскрикнул и упал навзничь, полностью убежденный: перед ним гостья с того света — тем более что шутники поспешили увеличить эффект, разразившись замогильными стонами и воплями.

Шутка чуть не зашла слишком далеко, так как старшина абордажной команды долгое время лежал замертво, и привести его в чувство удалось только с величайшим трудом. Вплоть до конца плавания он клялся и божился, что воочию наблюдал мистрисс Якорьлапп, хотя она, по всем признакам, и должна была находиться далеко от него: то ли в Портсмуте, то ли вообще за пределами этого мира. По его словам, он был слишком сильно напуган, чтобы как следует вглядеться в черты ее лица, но увиденное не противоречило узнаванию. А даже оставайся хоть тень сомнений — ее развеял бы крепчайший аромат рома, который был характерной приметой его прекрасной половины.

Случилось так, что вскоре после этого был день тезоименитства короля: событие вообще-то праздничное, но на «Молнии» оно было ознаменовано смертью капитана, имевшей место при крайне необыкновенном стечении обстоятельств. Этот, с позволения сказать, морской офицер, доподлинный светский хлыщ и сухопутная крыса, едва ли был способен отличить корабельный киль от корабельного флага. Никогда бы ему не пробиться в капитаны, однако парламент вдруг решил, что капитанами британского флота следует назначать именно таких людей. Недостаток знаний этот «моряк» восполнял тиранией и жестокостью, быстро вызвавшей всеобщую ненависть, да такую, что, когда все шестьсот без малого человек команды вступили в заговор с целью подстроить капитану за его злодеяния смертельную каверзу — у него не нашлось ни единого доброжелателя, который предупредил бы о грозящей опасности. Как известно, на кораблях, принадлежащих к флоту его величества, заведен достославный обычай: в день рождения его величества вся команда выстраивается на палубе и по сигналу дает залп из мушкетов, салютуя его величеству. В данном же случае была достигнута вот какая секретная договоренность: каждый припасет для своего мушкета боевой заряд, вместо заготовленного для таких случаев холостого. И когда по сигналу боцманской дудки все, как надлежит, собрались на палубе и выстроились в шеренгу — капитан, встав перед матросами, дал им краткое и прочувствованное наставление: «Итак, обезьяны, собачьи дети, смотрите все на меня — и, когда я отдам команду, чтоб каждая тварь из вас спустила курок своего ружья! Но, гром и молния, дьявол меня раздери, если хоть одна макака выстрелит секундой раньше или секундой позже — я упомянутую макаку велю вздернуть на рее!! Трах-тарарах, всех вас растак и разэтак!!!». Произнеся эти слова, капитан прескверно выругался и зычно крикнул: «Пли!!!!», после чего все дружно навели на него мушкеты и дали залп, и при этом ни один не промахнулся, а эффект одновременного попадания почти шестисот пуль на столь малой дистанции оказался более чем впечатляющим, ибо от капитана остались лишь те части тела, куда никто не целился: ноги и нижняя часть туловища. Но так много людей оказалось замешано в этом деле и столь безнадежна была мысль предъявить конкретное обвинение хоть кому-нибудь из них, что офицеры отказались от подобных попыток — причем с большим, пусть и тайным, удовольствием, поскольку высокомерность и бессердечие покойного сделали его ненавистным не только среди простых матросов.

Итак, благодаря участию в подобных шутках и природному очарованию своих манер наш герой снискал настолько доброе расположение моряков, что по прибытии в Англию они лишь с бесконечным сожалением согласились его отпустить. Сыновний долг, однако же, побуждал его вернуться домой, чтобы рассказать отцу о печальном исходе своего путешествия в качестве суперкарго. Так что Киприан выехал на почтовом дилижансе из Портсмута в Лондон, намереваясь оттуда проследовать в Шропшир. Случилось, однако, что в Чичестере одна из лошадей (левая задняя) повредила себе одну из ног (правую переднюю), а дело уже было под вечер и на почтовой станции не оказалось сменной лошади. В результате Киприан был вынужден воспользоваться гостеприимством, которое предоставлял проезжим трактир «Бык и корона». Что?! Боже правый, черт возьми, опять трактир!