Чтение онлайн

Как и предполагала Любовь Федоровна, тот, кто должен был чи­тать, на вечер не пришел. А без читки нового что же это за литера­турный вечер?

— Тогда,— говорит она,— может быть, попросим дядю Федю, чтобы он нам прочитал свое для первого знакомства?

Люди вежливые, говорят, что, мол, конечно, очень приятно по­знакомиться с новым автором, и я начинаю читать... Нет, я не оро­бел, мне уже приходилось выступать у «крестьянских» и в «Кузни­це», даже в клубе одном выходил на сцену вместе с «кузнецами». А тут народ приветливый, чего ради я смущаться должен?

Читаю для начала рассказ «Жук». Речь в нем о беспризорнике, как он отправился к самому Сталину, а часовые в Кремль не пусти­ли, и вот он решил дождаться, пока тот пойдет с работы домой, на улице мороз, он топчется в подворотне напротив Кутафьей башни и думает про себя:«Ничего, жрать захочет — выйдет!»

Кончил читать, гул одобрения.

— Я бы этот рассказ сразу напечатал,— говорит Насимович,— если бы редактором журнала был.

И только Замойский один молчит, улыбается.

Меня просят прочесть другой рассказ, берусь за «Виноград», то­же принимают хорошо, но не так, как «Жука». Зато Замойский ожи­вился, смотрит на меня радостно, ему, видать, понравилось. Тут по­дают нам закуску, да такую, что я растерялся. Каждому принесли по хорошей порции студня, потом чай с лимоном и пирожными. И вот за чаем началось обсуждение моих рассказов. «Да, это не то что в «Кузнице»,— думаю я.— Вот только на чьи же средства такое уго­щение?»

После, будучи один раз на «Никитинском субботнике», я увидел нечто подобное, но ведь там и издательство свое было. А вот кто расходовался у Вешнева на угощение, не знаю. Но суть не в этом, это не главное. Хотя мне понравилось такое обсуждение за стака­ном чая. Как-то уютней получается.

«Жук» мой всем понравился, даже Новиков-Прибой буркнул что-то одобрительное, хотя был тогда сердит на меня, о чем еще рас­скажу. Второй рассказ не произвел такого впечатления. И только Замойский выступил всем наперекор.

— А вот мне,— говорит он,— «Виноград» больше пришелся по душе. «Жук» написан хлестко, ничего не скажешь, но это не каманинский рассказ. А второй — его. Я читал рассказы Каманина в ру­кописях, вот те в таком же духе.

— Где вы их читали? — изумился я.

— В Госиздате, в отделе массовой литературы. «Блоху» читал, «Могильный камень», мне их давали на рецензию.

Убиться можно! Меня привели знакомить с человеком, а он, вы­ходит, уже знает меня, читал мои рассказы. Ну и дела! Потом, пом­ню, Гумилевский сел со мной на диванчике рядом и стал расспраши­вать, кто я, откуда, как начал писать.

— У вас дело пойдет, поверьте мне,— сказал он.

Вышел я из квартиры не с Любовью Федоровной, а с Замойским. Как это получилось, сам не понимаю.

— Ты где живешь? — спрашивает он меня.

— Далеко. На Бакунинской, бывшей Покровской. Трамваем час ехать.

— А я живу близко, на Брестской. Может, пойдем ко мне, у ме­ня и заночуешь? Поговорили бы.

— Так у тебя, наверное, семья? Не хочу стеснять людей.

— Семья моя, жена с детишками, в большой комнате на треть­ем этаже, а я на втором; в маленькой и без окна, у меня там и днем лампа горит. Слушай, у меня не только кровать, но и диванишко ста­рый имеется, на нем и переспишь. Пошли!

И я пошел к нему. И мы проговорили всю ночь...

Глава третья

«КУЗНИЦА» И «КУЗНЕЦЫ»

Четверги «Кузницы» я начал посещать с зимы 1922/23 года, и повел меня туда мой институтский дружок Климент Яковчик, удивительно добрый, легко со всеми знакомящийся человек.

Бывал я с ним до этого в Пролеткульте, где увидел впервые зна­менитых тогда Михаила Герасимова и Владимира Кириллова. Очень были занозистые и, как вошли в зал, так сразу же, не спросив сло­ва, начали кричать свое, прерывая докладчика. Водил он меня и на вечера Лефа, и в Союз поэтов, и даже в «Стойло Пегаса», кабачок на Тверской, сводил. Не понравилось мне это «Стойло Пегаса», я-то сам тогда еще не пил и не курил. Вот и в «Кузницу» он, Яковчик этот, меня затащил.

— Ты в какой-нибудь группе состоишь? — спросил как-то вечером в институте, куда редко, но все же заглядывал.

— Состою в «крестьянских», да почти не хожу - некогда.

— И нечего тебе туда ходить. Ты, брат, вступай в другую груп­пу. Ну хоть в «Кузницу». Смотри, кто там есть. Прозаики: Ляшко, Гладков, Бахметьев, Сивачев, Новиков-Прибой, Низовой. Поэты: Обрадович, Александровский, Казин, Санников, Бердников. Есть у кого учиться! А у «крестьянских» у кого ты будешь учиться? В сле­дующий четверг мы пойдем туда, сам посмотришь и убедишься.

Я пошел, посмотрел, убедился и, кажется, с того четверга не пропускал ни одного вечера «Кузницы» в течение лет четырех-пяти. Помещалась она, как почти все тогдашние литературные организа­ции, в Доме Герцена на Тверском бульваре. Занимала на третьем этаже одну комнату средних размеров, там и правление было и проводились обсуждения. Рядом в двух комнатах заседал ВОКП (крестьянские писатели), а дальше шли помещения, занятые РАППом и редакциями журналов «Литературный критик» и «На ли­тературном посту». Второй же этаж, где комнаты были попросторнее и посветлее, получили Всероссийский союз писателей (попут­чики) и Союз поэтов.

Как проходили творческие вечера «Кузницы»? Руководил ими Николай Николаевич Ляшко, всегда спокойный, вежливый. Не знаю, обязанность ли это его была как члена правления или он просто лю­бил это дело, но никто, кроме него, вечеров не вел. Он же принимал рукописи от желающих, устанавливал очередность, советуя иногда авторам повременить с читкой, поработать еще над рукописью,— значит, предварительно он все прочитывал.

Народу на вечерах было не очень много, человек до сорока. Из них членов «Кузницы» меньше половины, остальные — гости, боль­шей частью старушки какие-то. Корифеи же, такие, как Низовой, Новиков-Прибой, Гладков, Бахметьев, бывали только на организационных собраниях или когда сами читали свое. На собраниях главенствовал Владимир Матвеевич Бахметьев, он был в группе, как стало мне ясно, идейным вождем. Часто я видел Обрадовича, Сивалева, бывал на вечерах и Григорий Санников, хотя числился одно­временно в группе «Октябрь». Это тогда разрешалось, многие «куз­нецы» состояли и в других организациях, но ни в коем случае не в РАППе.

Мне же одни писатели были по душе, другие не очень, а разно­гласий между группами я особых не видел, да в них и не вникал. Помню, как один из руководителей ВОКПа, из молодых, но бойкий, надумал войти в РАПП. Мы с ним были приятели, он и меня угово­рил и еще нескольких, но только не Замойского, тот был нас поум­нее. И вот мы явились туда, за столом президиума сидел главный их критик Авербах, и наш выступил с речью, что поскольку, мол, есть союз рабочего класса и крестьянства, то и мы, крестьянские, готовы влиться в РАПП на правах самостоятельной группы, у нас и назва­ние придумано — «Закал». Тут Авербах переспросил: «За что? За что?» — и наш, не заметив подвоха, ответил раздельно: «„За-кал"!» Тем дело и кончилось.

«Кузница» же была с РАППом в непримиримой вражде.

— Нельзя даже в шутку,— говорил на одном из собраний Бах­метьев,— называть писателем человека, который только еще начина­ет писать. РАПП, практикуя прием всех желающих, поступает нера­зумно и вредно. Ведь не называют на заводе слесарем того, кто за­крутил одну гайку. А мы часто так и делаем: даем титул литерато­ра человеку, сочинившему один рассказ или одно стихотворение. Глядишь, он и сам этому поверил, бросает производство, а литерату­рой ему не прокормиться, вот и катастрофа у него.