Чтение онлайн

Задача монографии показать группу героев-врунов, «которые находятся в центре динамики стыда у Достоевского» 45 ; сверхзадача автора – обнажить национальный кризис идентичности, который является основой появления особых «стыдящихся» типов врунов Достоевского: Лебедева, Лебядкина, Иволгина и др., а также вполне реальных людей. «Униженная ярость, переживаемая большим спектром русских людей, часто обращалась вовнутрь, как можно было видеть по растущей статистике самоубийств, но когда она обращалась вовне, например, находя выход в политическом терроризме, она сотрясала всю страну» 46 . С нашей точки зрения, самоубийства и терроризм свидетельствуют вовсе не о стыде как базовой эмоции определенного типа личности, а о ресентименте, давно и блестяще исследованном М. Шелером в книге «Ресентимент в структуре морали» (1912) 47 , рассмотревшего феномен своеобразного «зложелательства», в том числе и русской интеллигенции. Это сложное и двойственное состояние личности определяется лишь в плоскости психологической редукции стыд – вранье; и самое главное, что ресентиментный тип личности отождествлен с русским типом как таковым, так же как и литературные маргиналы Достоевского – со всем русским обществом в целом. Позволим еще одну яркую цитату: «На всем протяжении своего творчества Достоевский приводит бесчисленные показательные примеры стыда – стыд, обращенный внутрь, как в случае подпольного человека, или стыд, обращенный вовне, как в случае Петра Верховенского. Он рисует стыд нищеты, общественного класса, смертельной болезни, уродства, посредственности, стыд падшей женщины, лишних людей, политических интриганов, врунов, преступников, игроков и неудачников и скрытый стыд респектабельных людей… Одним словом, Достоевский документирует участие стыда во всеобщем поиске личной, социальной и метафизической идентичности» 48 . Такое ощущение, что Достоевский писал романы для получения американских грантов, направленных на изучение людей «ad marginem», а Россия, якобы, была маргинальной от макушки до пяток. Хочется согласиться с общим замечанием исследовательницы американской литературы Т.В. Бузиной, которая заметила, что, «провозглашая самодостаточность и независимость личности, но одновременно внедряя в сознание людей представление о человеке прежде всего как о части некоей коллективной сущности (будь то женская половина человечества, сексуальное или этническое меньшинство и т.д.), американская культура, во-первых, снимает с человека индивидуальную ответственность за свои поступки, а, во-вторых, неизбежно приписывает каждой такой группе статус жертвы в жестоких руках общества в целом и, словно следуя типичному поведению Ивана Карамазова, постоянно освобождает людей от любой ответственности за свои поступки только потому, что они жертвы реальных, а иногда и воображаемых притеснений со стороны общества» 49 . От ответственности нас освободили, а от стыда и вранья – нет. И еще одна ремарка. Все это перестает выглядеть как безобидные штудии, если вспомнить устойчивый стереотип восприятия Достоевского в США в качестве «духовного путеводителя» по России. «В его творчестве видят едва ли не квинтэссенцию основных черт русского национального характера. Достоевский был одним из первых, кто благодаря своей широкой известности и заслуженному авторитету начал своеобразный диалог двух цивилизаций – русской и американской. В русле этого диалога нашли художественное выражение важнейшие параметры Русской идеи и Американской мечты» 50 .

В качестве важнейшего доказательного аргумента Мартинсен использовала полемическую заметку Достоевского из «Дневника писателя» за 1873 г. «Нечто о вранье» 51 , на основе которой и была выстроена вся аналитика «врунов», стыда, русского эксгибиционизма и идентичности.

Давайте очень коротко вспомним, о чем же писал Достоевский в этой заметке. В отличие от Мартинсен, нам не уйти от идейных коннотаций автора, занимавшегося публицистикой по вполне понятным идеологическим основаниям. Острие его критики было направлено вовсе не на «врущую Россию», как предполагает Мартинсен, да и не все «русские – лгуны» в ней. Врунами у него выступает в соответствии с логикой почвеннической концепции, основателем которой он является, весьма определенный «класс интеллигентных» русских людей. Достоевский действительно связывает склонность к вранью в интеллигентском классе со стыдом самих себя. С его точки зрения, стыд этот порожден всей двухсотлетней ситуацией формирования русского дворянства в категориях малоразвитого, необразованного «митрофанушки», ничего не делающего «дармоеда», по сравнению с трудящимся, культурным западным интеллигентским типом. Стыдятся своей русскости («данным богом русскому человеку лицо») «подлецы» западного толка, которые готовы быть кем угодно, даже «американцами», только бы не сохранять и развивать в себе собственную уникальность или собственную идентичность. Но что же еще взять с «беспочвенной русской интеллигенции»! Это действительно проблема идентичности, идущая еще от споров конца XVIII в. В позиции Достоевского по этому вопросу ничего оригинального нет: с одной стороны, в рамках почвеннической идеологии Россия делится на «почву – народ» (кстати, женщины-изгои входят в эту группу, так же как и Митя Карамазов, и Алеша, и Зосима) и «беспочвенную интеллигенцию», которая объединяет многих указанных Мартинсен героев-врунов, стыдящихся, бессовестных, циничных и рефлексирующих и т.д. Федор Карамазов – действительно один из многочисленных отцов «России» наряду, однако, и со слугой Кутузовым, старцем Зосимой, св. отцом Исааком Сириным 52 . Поэтому никак не можем согласиться с центральным тезисом американской ученой, что вруны Достоевского – «эмблемы национального кризиса идентичности», как и с тем, что писатель колеблется в своем выборе между этими двумя системами ценностей» 53 . Его приоритеты абсолютно прозрачны и четко выражены, хотя бы в указанной заметке: Достоевский в ней «намекает на такую способность уживчивости со всем чем угодно, а вместе с тем и на такую широту нашей русской природы, что пред этими качествами бледнеет и гаснет даже всё безграничное. Двухсотлетняя отвычка от малейшей самостоятельности характера и двухсотлетние плевки на свое русское лицо раздвинули русскую совесть до такой роковой безбрежности, от которой… ну чего можно ожидать, как вы думаете?» 54 .

Настигнутые стыдом при чтении, но, однако, так и не устыдившиеся, мы в общем майнстриме с Деборой Мартинсен попытались его преодолеть в процессе собственных обобщений.

В статье рассматриваются способы освоения наследия Достоевского в поэзии, критике, переписке, издательской деятельности Т.С. Элиота. Устанавливается, что восприятие Элиотом творчества русского писателя соответствует основным общеевропейским тенденциям рецепции Достоевского.

Ключевые слова: модернизм, английская литература, стереотипы, мифологемы, рецепция, типологические параллели, Россия и Европа, ориентальное сознание, европейская идея.

Ushakova O.M. F.M. Dostoevsky and T.S. Eliot: The ways of representation and paradoxes of interpretation

Summary. One of the goals of the paper is to examine the ways of Eliot's reception of Dostoevsky in his poetry, criticism, letters, and editorial activities in «The Criterion». It is stated that Eliot’s response to Dostoevsky corresponded to the main trends of Dostoevsky’s reputation in Europe.

Пути освоения творчества Ф.М. Достоевского Т.С. Элиотом, с одной стороны, органично вписываются в общую парадигму «культа Достоевского» в Великобритании 1910–1920-х годов, с другой – имеют свои хронологические, концептуальные, личностные и художественные измерения. Сквозь призму творчества Достоевского Элиот размышляет о собственной жизни (письма, поэзия), современной истории и политике (редакторская деятельность в журнале «Крайтерион», эссеистика), литературе (литературная критика). В поэзии («Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока», «Бесплодная земля», «Четыре квартета» и др.) Элиот философски осваивает и художественно преломляет темы, мотивы, образы, мифологемы и идеологемы, «закрепленные» за Достоевским в культурном сознании Европы.

О значении творчества Достоевского для Элиота, о типологических схождениях и параллелях мeжду ними писали в своих работах такие американские и британские исследователи, как Дж.С. Поуп, Г. Смит, Дж.М. Хайд, Т. Пачмасс, Д. Эйрз, Н. Хагроув и др. 55 Одним из первых исследователей, обратившихся к этой теме, был американский литературовед Джон Поуп (John Pope). В его статье «Пруфрок и Раскольников», опубликованной в журнале «Эмерикэн Литриче» («American Literature», 1945–1946 гг.), представлен сравнительный анализ «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока» (1911, опубл. в 1915) и «Преступления и наказания» в переводе Констанс Гарнетт (1914). Поуп выделяет темы, мотивы, образы, которые генетически могли быть связаны с романом Достоевского: темы Гамлета и Лазаря, урбанистический колорит, лейтмотив сомнений, терзающие Пруфрока («И конечно, будет время // Подумать: «Я посмею? Разве я посмею?» 56 ) и т.п. Поуп считает, что роман «Преступление и наказание» определил траекторию развития всего творчества Элиота на многие годы: «Из темы и символов “Пруфрока”, первого из зрелых стихотворений Элиота, ясно прочерчивается путь, ведущий к всестороннему рассмотрению проблемы духовного бесплодия в “Бесплодной земле”, и далее через “Бесплодную землю”, в которой тема регенерации начинает заявлять о себе уже более позитивно, к последнему из “Четырех квартетов”. Это, по меньшей мере, любопытно, и я думаю, это свидетельствует о том, что именно это начало уже содержало в себе ростки подобного финала, таким образом, “Преступление и наказание” предвосхитило весь путь духовного развития» 57 .

Впервые с творчеством Достоевского Элиот познакомился во время пребывания в Париже, в свой «annus mirabilis» 1910–11 гг. Увлечение Достоевским ему передал его парижский приятель, наставник и начинающий писатель Ален-Фурнье. В 1910 г. Элиот впервые читает «Преступление и наказание», «Идиота» и «Братьев Карамазовых» в переводе на французский язык. В том же году он посмотрел драматическую постановку Ж. Копо и Ж. Круэ по роману «Братья Карамазовы» в Театре искусств (Th'e^atre des Arts) 58 . О знакомстве с творчеством русского писателя он сообщает в 1946 г. в послании Поупу, автору статьи «Пруфрок и Раскольников». В своем письме от 8 марта, являющемся откликом на статью Поупа, Элиот вспоминает о том глубоком впечатлении, которое на него произвело чтение романов Достоевского: «Стихотворение “Пруфрок” было задумано где-то в 1910-м. Мне кажется, что когда я приехал в Париж осенью того года, я уже написал несколько фрагментов, которые впоследствии вошли в основной текст, но сейчас, по прошествии времени, я уже не могу вспомнить – какие <…>. Во время моего пребывания в Париже Достоевский был объектом пристального внимания в литературной среде, и меня познакомил с этим писателем мой друг и наставник Ален-Фурнье. В течение той зимы с его подачи я прочел “Преступление и наказание”, “Идиота” и “Братьев Карамазовых” во французском переводе. Эти три романа произвели сильное впечатление на меня, я прочитал их до того, как закончил “Пруфрока”, поэтому Ваш подход мне кажется убедительным и обоснованным, и единственным Вашим заблуждением является то, что Вы решили, что я читал “Преступление и наказание” в переводе миссис Гарнетт!» 59 .

Следует заметить, что многие современники Элиота впервые обратились к чтению произведений Достоевского во французском переводе. Всеевропейская слава пришла к Достоевскому на континенте: первые переводы появились в Германии еще в 50-х годах XIX в., к 90-м годам б'oльшая часть его произведений была переведена на французский. Первые английские переводы Достоевского появились в начале 1880-х («Записки из мертвого дома», 1881; «Преступление и наказание», «Униженные и оскорбленные», 1886 и т.д.). Они имели определенный резонанс, так, например, О. Уайльд в 1887 г. в рецензии на переводы Ф. Уишоу отмечал: «Со времен создания “Адама Бида” и “Отца Горио” не написано еще романа более мощного, чем “Униженные и оскорбленные”» 60 .

Тем не менее вплоть до 1912 г., т.е. до появления «Братьев Карамазовых» в переводе К. Гарнетт, творчество Достоевского не было широко известно в Британии, и образованная публика (в том числе такие писатели, как А. Беннетт, Э.М. Форстер, Д.Г. Лоуренс, В. Вулф и др.) предпочитала читать Достоевского по-французски. Многие клише и стереотипы в восприятии Достоевского в Англии также формировались под сильным «французским» влиянием. Очень популярной была книга Мельхиора де Вогюэ «Русский роман» (Le Roman Russe, 1886, английский перевод – 1913 г.) 61 .

В элиотовских письмах 1914–1917 гг. имя Достоевского предстает как символ, помогающий объяснить душевное состояние автора, стиль его жизни и даже характер эпохи: «Жизнь здесь идет так быстро, что нельзя дважды услышать о местонахождении или занятиях одного и того же человека. Его или убили, или ранили, или у него лихорадка, или его посадили в тюрьму, или выпустили оттуда, или его судят, или отдали под трибунал, или что-то еще в этом роде. Все это время я жил в романах Достоевского, а вовсе не в книгах Джейн Остен» 62 . Художественный мир романов Достоевского, в глазах Элиота, является эквивалентом той жизни, которой живет поэт и общество в кризисный период развития истории. Хаос и тяготы военного времени, неустроенность и семейная драма самого поэта (на примере первой жены Элиота, Вивьен, можно говорить и о некоторой cознательно культивируемой «достоевской» модели жизнетворчества, хорошо вписывающейся в богемно-декадентский колорит эпохи) 63 носят, по его мнению, те же экзистенциальные признаки, что и созданный русским писателем тип бытия.

Характеры и сюжеты Достоевского воспринимались Элиотом и многими его современниками как универсальные категории, символы. Именно творчество Достоевского становится для Элиота выражением состояния современного «упадка Европы», а Россия, увиденная сквозь призму романов русского писателя, одной из образных составляющих мифологемы «бесплодной земли». Поэма «Бесплодная земля» («The Waste Land», 1922) является одним из самых «достоевских» произведений Элиота, что не случайно. Обращение к его переписке, издательской деятельности, критике этого периода показывает, что творчество Достоевского постоянно было в центре внимания и эстетической рефлексии Элиота.