Литерный эшелон
Шрифт:
В последний день февраля Данилина курьером вызвали в военное ведомство и там какой-то старик-канцелярист будто из времен еще Николая I с виноватым видом вручил Андрею коробку и тут же, сославшись на неотложные дела исчез.
Когда Андрей открыл все же коробку, то обнаружил в ней полковничьи погоны с соответствующим приказом о присвоении звания и орденом Станислава второй степени.
Дел в министерстве будто бы не было, и Андрей вернулся домой.
По причине зимы вечер наступал рано. Дети, утомленные прогулкой отправились спать. Электричество то гасло, то разгоралось опять и несколько освещало дом, сколько трепало нервы.
Андрей хотел достать керосиновую лампу, но передумал и извлек из буфета свечи. Вечер получался вынужденно романтическим.
Раскупорил бутылку вина, подаренную как-то Астлеем, позвал жену.
Та присела, пригубила красный эликсир. Огоньки заплясали в бокале, растворились в жидкости.
– С какой радости пьем?.. – спросила Аленка.
Андрей молча пододвинул к любимой листок и орден. Как ни странно, на Аленку это не произвело никакого впечатления.
– Ты же вчера был капитаном.
– А сегодня уже – полковник.
– А подполковником ты когда был?.. Сегодня в полночь?..
Андрею оставалось виновато развести руками: познания жены иногда становились для него сюрпризом. Порой неожиданным.
– В военном министерстве сейчас бардак. Вот мне и…
Аленка кивнула, улыбнулась.
– Ну что же, друг ты мой, не весел?.. Сидишь будто на поминках?
Андрей улыбнулся ответно. Но улыбка получилась кривоватой.
– А что, глядишь, все наладится, – продолжала Аленка. – А следующий чин уже – генерал-майорский! И станешь «его превосходительством»! Совсем неплохо для внука крепостного!
– Я был в военном ведомстве, – повторил Андрей. – Был и на фронте. В войсках царит разложение и шатания. В таком положении войны не выигрывают…
– Скучный же вы человек, Андрей Михайлович, – посетовала жена. – Все о войне да о войне. А у вас, между прочим, жена молодая…
И, взяв в ладонь бокал, Алена поднялась. Пошла к окну походкой соблазнительной, слегка танцующей.
И Андрей подумал: и действительно, какой же он дурак.
Он тоже как бы невзначай подошел к жене. Два бокала стали на подоконнике рядом. Они так и простояли ненужными до утра.
Губы слились в поцелуе… У Аленки они были сладкими и пьянящими, дыхание – частым, громким. Будто для того, чтоб любимой было легче дышать, Андрей расстегнул верхнюю пуговку на блузе.
Потом еще одну.
Город за окнами спал. Революцию заметал последний снег зимы. По нему едва слышно ступала весна года одна тысяча девятьсот семнадцатого…
А на следующий день вышел «приказ N 1», по которому, среди прочего, отменялись титулования офицеров «вашим благородием» или, скажем «превосходительством». Андрей вздохнул, в бутылке поднял остаток вина в честь своего давно покойного деда.
Оставалось решить, как жить далее.
Второй день революции
Игорь Северянин писал:
«… Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо и остро! Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском! Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо! …»Другой поэт отвечал:
«… Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй. …»Поэтическими поединками дело не заканчивалось. В Петрограде то и дело постреливали – иногда довольно метко. Впрочем, можно было выйти за хлебом или того проще, за водой и нарваться на шальную пулю. То и дело проходили похороны – или «жертв реакции» или «жертв беззакония».
О февральской революции Ленин узнал лишь через три дня по обрывочным слухам, помещенным в швейцарские газеты. Он тут же заметил, что революция вызревала давно, и ожидалась им со дня на день, что, впрочем, было ложью. Еще месяц назад он скрипел радикулитом и жаловался, что до революции он и его сверстники не доживут, а вот следующее поколение чего-то может и застанут.
Как бы то ни было, питерские большевики оказались бесхозными и словно не у дел. Но, придя в себя, быстро стали наверстывать.
Павла уже во всю кружило по революции. Она была ему уже не пылкой любовницей, которую любят до потери сознания, тем не менее, которую можно было бросить в сей же час.
Теперь революция заменяла ему семью, детей, любимую. И Павел считал, что он вполне имеет право на толику имущества своей суженной.
Был случай: на Путиловском заводе заканчивался митинг. Павел не выступал – дело его было стоять рядом, скрипеть кожаным пальто и порой поправлять ремень наплечной кобуры, тем самым демонстрируя те самые кулаки, без которых, как известно, добро обойтись не может.
Речи, произносимые с трибуны, Павел слышал не раз и знал их как бы не наизусть. Конечно же он мог произнести их не хуже иного оратора, а, может и даже пламенней. Ибо порой ораторы про себя сомневались то в Марксе, то в Ленине, а бывший анархист верил в обоих абсолютно. Но вот беда – в диспуте молодой человек был нестоек, переходил на брань, рвался бить морду, хватался за «браунинг».
Но митинг на Путиловском заводе проходил спокойно. Рабочие были ошарашены событиями в городе и стране, поэтому неудобных вопросов не задавали.
От безделия и скуки Павел пошел по опустевшим цехам, вышел в заводской дворик. Там у стены стоял броневик, какой-то неизвестной конструкции, а уж Павел полагал, что в подобных машинах он разбирается. Блиндированное авто выглядело совершенно исправным, готовым к употреблению, за исключением того, что в башнях пулеметов не имелось, а щель закрывал фанерный щиток.
Пашка тронул ручку двери.
– Э-э-э… Ты куда лезешь?
Павел обернулся. Перед ним стоял рабочий: нелепо скроенный, похожий на злого кобольда, с убогими волосенками на голове.