Чтение онлайн

Решено, на запад, на запад…

…На второй день повернули к югу. Шли берегом реки, обходя неудобные места по льду. Тот был крепок, заморожен на совесть…

У Андрея болела голова: он страдал от избытка дурных мыслей. Ведь на море лед становится позже, чем на реках. К тому же он слабее ввиду солености воды. Но с другой-то стороны – Азовское море сравнительно пресное, может, пронесет.

В задумчивости Андрей нагнулся к шее лошади, поправляя суголовный ремень узды.

Это и спасло ему жизнь.

Пулеметы взрезали воздух, дробно защелкали винтовки.

Кого-то убило сразу, кого-то ранило, смело пулей с лошади. Люди кричали, кружили по окровавленному льду. И умирали. Андрей соскользнул с лошади, метнулся к берегу, залег за корягой и стал посылать пулю за пулей. Сшиб какого-то любопытного, но из-за бронелиста по-прежнему деловито плевался пулемет.

«Не прорвались, – стучало в голове. – Все-таки не прорвались»…

Здесь, в низине, они были, верно, как на ладони. Оставался один ничтожный шанс – подняться, попытаться сшибить большевиков с бугра, может быть – захватить пулемет.

Андрей поднялся в полный рост, выдохнул:

– Впер-е-о-о-о-д!

Рванул сам, за ним встали казаки. Поднялись не все, из тех, кто все же встал, нескольких тут же убило. Удивительно: во всем бою Андрей не получил ни царапины, хотя и прострелили полу шинели, да винтовку разбило, едва он сделал два шага. Ее полковник отбросил в сторону, выдернул из кобуры пистолет, пошел вверх…

– Впер-е-о-о-о-д!

Где-то посереди пути обернулся, и едва не превратился в соляной столб: все, кто восстал за ним – полегли. Тех, кто не пошел – методично расстреливали сверху.

Теперь Андрей залег за огромным камнем, стал отстреливаться из-за него. Отстрелял обойму, вторую, вложил третью – последнюю.

– Эй! – кричали с бугра. – Ваше благородие, сдавайся! Кончилось ваше время!

Ага… Да сейчас… Надо умереть, – легла в голове холодная и прямая мысль. – Большевики все одно не помилуют, пристрелят. И хорошо, коли, расстреляют сразу, без пыток.

Стал считать отстрелянные патроны: было семь, а стало пять…

Жаль, Алену не увидит… Не узнает она что муж ее погиб…

Четыре…

Прости, Алена… Прости дурака этакого… Я отпускаю тебя, освобождаю от данных мне клятв.

Три…

Береги детей. Хорошо бы, чтоб ты нашла им другого отца.

Два…

Джерри… Он поможет… Может вы поженитесь – он хороший человек…

Один…

Андрей приложил к своему виску горячий ствол, нажал на спуск. Боек ударил по капсюлю, но ничего не произошло. Последний патрон, припасенный для себя, дал осечку.

Данилин огляделся. Вот в двух саженях от Андрея лежал урядник. Его рука по-прежнему сжимала винтовку. В ней, наверняка есть патроны. Одного должно хватить…

Данилин бросился вниз, но винтовку не схватил, а поскользнулся на окровавленном камне, упал и покатился вниз.

Глядя на него красноармейцы смеялись, стреляли – но мазали.

…Он скатился до самого льда, где сильно, с размаха ударился головой.

…Мир померк.

– Господу помолимся… – густым басом затянул батюшка…

Лишь то и оставалось, что молиться и уповать на Отца Небесного и толику сил, что осталась.

План был не блестящ: но иного не было. В городках и селах на юге уже были большевики, и появилась весть, будто бы пехотный полк уже идет сюда. На защиту надеяться не приходилось: в городе всего-то и было, что рота юнкеров даже без командира.

Поэтому решение вызрело до убожества простое: уходить из города пешком на юг, вдоль моря, через туркестанские степи в надежде выйти к Красноводску, в Персию, к англичанам. Страшили и холод, и голод, но еще более страшили большевики.

Договорились идти вместе, гуртом, в субботу с утра собрались, помолились в церкви, и пошли прочь из города. Батюшка тоже закрыл Храм Божий, взял заготовленную ранее котомку. Хотел еще взять любимую иконку Иоанна Крестителя, но ей предпочел другую, с ликом Николая Чудотворца. Что-что, а чудо было бы совершенно не лишним.

Юнкера решили, что защищать в городе больше некого и пошли следом.

После красных, белых, зеленых мобилизаций в городишке осталось ровным счетом две клячи. Обеих за безумные деньги выкупили беглецы. Одна на третий день околела, вторая, еще более тощая, как ни странно упорно тянула свой воз: на нем размещали быстро устающих детишек…

В колонне было человек с полторы тысячи, и если не считать роты юнкеров, то состояла она все больше из женщин и детей. Их мужья, сыновья, отцы все более были расстреляны в прошлый приход большевиков и их карающей длани – Че-Ка. Кто уцелел – попал позже под белую мобилизацию.

Уцелевшие старики пришли к выводу, что помереть лучше дома, по крайней мере, в родном городе, нежели в ледяной пустыне.

Скатертью дорога, – думала остающаяся голытьба. Она уже предвкушала грядущее безвластие, готовилась грабить опустевшие дома. Уходящие знали об этом, но успокаивали себя тем, что чужое добро не идет впрок. И были совершенно правы.

Возглавлял поход близорукий до безобразия учитель словесности, назначенный на эту должность с молчаливого всеобщего согласия батюшкой. В руках у него была карта сопредельных уездов, найденная в осиротевшем кабинете географии.

Поход продолжался шестой день. Ветер мел снег, смешанный напополам с пылью и песком. Дул он, правда не в лицо, а откуда-то сбоку из степей. Но легче от этого не становилось. Пыль забивалась под одежду, хрустела на зубах.

Впереди шел учитель словесности, после него – батюшка. Его изрядно опустевшая котомка была за спиной, в руках – икона. Ветер тер песком по святому лику. Чтоб немного подбодрить идущих сзади, батюшка пел псалмы.

Все чаще звучал псалом известный, может быть даже банальный, но более всего подходящий к положению: 

«… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.…»

Остальным разрешалось молиться про себя.

И странное дело: помогало. Отвлекало от голода, позволяло монотонно сделать еще один шаг. Еще на один шаг ближе к теплу, к Персии… Еще на шаг дальше от большевиков…

Персия-то может быть и становилась ближе. Но большевики дальше не желали удаляться. На склоне дня беженцы были удивлены пренеприятной фата-морганой, столь редкой во время предзимнее. На небе отражалась бухта, по берегу которой беглецы прошли третьего дня. Кроме бухты было отчетливо видно солдат в буденовке и с красным знаменем – очевидно, что опустевшего города им было недостаточно и теперь они гнались за беженцами.