Чтение онлайн

Из-за шторы Павел наблюдал за удаляющимися санями: выскочит ли из них пассажир? Вернется ли?.. Нет, ничего не происходило. В самом деле: разве такое может быть: после стольких лет встретится здесь, в забытом Богом петербуржском проезде?..

Ведь мир велик: Павел сам проверял на глобусе: казалось столько долго ехать от Парижа до Петербурга, а на карте мира это довольно короткая полоса…

Нет, обознался: свет так упал, да еще и самогон, будь он неладен.

Обознался…

Обознался…

Такое бывало и ранее.

Не только в Самаре, когда из-за призрака за вагонным стеклом была поднята на ноги полиция и жандармерия целой губернии. После это лицо мерещилось ему снова и снова, иногда по нескольку раз на день. Раз он будто б рассмотрел его в поезде, едущем в Княжество Польское… Но что анархисту было делать в Польше?

Это лицо чудилось Грабе во сне, в разных ситуациях: беглец превращался то в преследователя, то в беззащитную жертву. И ни в одном из снов Аркадий Петрович его не мог настичь.

Довольно странно, но второй сбежавший – поляк почти никогда не вспоминался.

Вернуться, снова устроить облаву? И снова без результата? Нет, немыслимо…

Нервы, вероятно шалят…

Война…

…А потом задождило.

Мок, притянутый к земле дирижабль, скучали, накрытые брезентом аэропланы.

Дождь стучал по крышам палаток, в них все более дремали офицеры авиаотряда.

Сырость набивалась и под полог палаток, и очень скоро в них появлялась грязь и даже лужи. Чтоб согреться, топили печи, но поскольку сухих дров в округе было не сыскать, в огонь бросали сырые. Те давали жуткий чад, и скоро от авиаторов Императорского военно-воздушного флота несло дымом, словно от цыган.

Сабуров сидел в своей палатке, пил чай, работал с картами, прокладывая курсы чуть не на все случаи жизни. Рядом с ним горел огонек в походной печурке, на ней какую-то фривольную мелодию насвистывал чайник.

В грязи завязла и война. По размокшей земле было довольно затруднительно ходить в атаку. Лишь артиллеристы порой стреляли из своих орудий, тревожа сон и напоминая, что война, как бы то ни было продолжается.

Потом налетел ветер, разметал облака. Проглянуло солнышко, сперва застенчиво, словно деревенская красавица из-за занавески. После – разошлось греть изрядно озябшую землю.

И уже через пару часов после дождя вокруг на много сотен верст в полный рост стояла весна. На солнце ярче стала трава, о чем-то птичьем защебетали воробьи. Сороки обновляли обветшавшие за зиму гнезда.

Авиаторы выходили на летное поле, оглядывали его. Пробовали сапогом просыхающую землю. Со всеми не было, пожалуй только Сабурова – он еще по дождю укатил куда-то на авто.

Летчики походили на каких-то диковинных полузверей-полуптиц: только что очнувшихся от спячки и готовых уйти за облака.

– Грязь немного протряхнет на летном поле, и мы взлетим… – сообщал Брусин, хотя остальные летчики знали это не хуже.

Андрей смотрел куда-то на восток, туда, где по его мнению должна была находиться Москва и Аленка.

Думалось: как они там… Вспоминает ли Алена о муже?

Не ожидая когда окончательно распогодиться, стали обсуждать: а не сообразить ли заново катапульту, которая была полгода назад? Жаль, она осталась на прошлом, брошенном аэродроме, и ее, верно, растащили на дрова.

Около полудня вернулся Сабуров и собрал офицеров авиаотряда.

На стол положил карту, известил личный состав:

– Господа! Мы идем на Данциг! Там, согласно разведке сейчас стоят новейшие немецкие миноносцы. Вылетаем завтра, в три часа после полуночи, чтоб подойти к месту ровно на рассвете. Германцы, увидав нас, наверняка начнут поднимать «Цепеллины», у них двигателя мощнее, аппараты шустрее. Не успеем – догонят. Потому сработать надо в один заход. Далее отворачиваем в море, и там надобно затеряться. Да и не будет у нас торпед для второго залпа… Оружейникам уже дан приказ – они снаряжают аппарат. Вопросы имеются?

– Мы летим? – спросил Данилин, имея в виду себя и Брусина.

– Летите. Всем отдыхать до полуночи. На этом все…

Андрей прошелся через летное поле. Около дирижабля как раз возились техники. Оружейники тянули лафеты с крылатыми торпедами системы Джевецкого.

– Поспешай, поспешай, братушки! – торопил их Пельцман.

Тяжелый лафет вяз в непросохшей земле, техники тихо матерились:

– Какой ты мне братушка, морда жидовская…

Илья Пельцман хоть и был крещеным, в глазах остальных все равно оставался евреем.

Илья заметил проходящего мимо Андрея:

– А, господин капитан! Не извольте беспокоиться! Ваш аппарат я снаряжал лично!

Данилин кивнул, но в разговор вступать не стал. Он совсем не брезговал разговором с механиком, однако, впереди предстояла мешкотная ночь, и летчику надлежало еще выспаться.

Снялись даже чуть ранее срока.

Ровно, словно стая саранчи, гудели винты. Дирижабль шел без полетных огней, в каютах окна были наглухо завешены шторами. Ночь выдалась безлунная и облачная, и опасаться германских истребителей не приходилось.

Сабуров сам предложил, чтоб все, кроме вахтенных и рулевых отдыхали. Но Данилин на удивление хорошо выспался днем, поэтому во время полета просто гулял по дирижаблю.

Линию фронта пересекли спокойно, в темноте. Где-то там, внизу, затаившись до рассвета, спала война.

Затем началась Восточная Пруссия. Внизу спали городки, села. Мелькали огоньки – но они были весьма редки. Кто-то, мучимый бессонницей жег керосин или электричество, но остальные отдыхали, не подозревая, что над их головами проносится сотни пудов аккуратно упакованной смерти.

Андрей стоял на балконе. Не смотря на лето, на высоте ветер был довольно зябким.

Данилину вспоминался тот самый, первый полет на дирижабле, навстречу солнцу, над мирной, спящей Россией.

Вспомнился Аккум – как там сейчас там?.. Вероятно, профессора, мучимые бессонницей допили свой чай, закончили споры и уже отдыхают в своих постелях.

Намерзшись вдосталь, Андрей вошел в салон, прошелся по коридору. В амбразурах покоились бережно смазанные «Гочкисы», рядом лежали снаряженные латунные магазины. Вахтенные перед боем проверяли электрику. У каждого стрелкового места имелась панель с красной лампой. Если она загоралась, значит, дирижабль выпускал лишний водород и стрельба безусловно была запрещена.