Чтение онлайн

Воспрянув после трапезы духом и окрепши телом, он отправился в гараж, где оставил свой автомобиль. Что там у них с ремонтом, к шести утра машина будет готова? Он решил отправиться в путь спозаранку, чтобы заночевать в Лионе. К счастью, пока все складывалось отлично.

На прощанье он опять отправился в «Сфинкс»: выпить последний бокал и проститься с девушкой с Мартиники. Учитывая теперешнее свое крайне неопределенное положение — с матримониальной точки зрения, он решил сообщить о своем отъезде. Вдруг Ливия объявится и пожелает узнать, где его можно найти. Однако чернокожей чаровницы в этот вечер не было, она ушла в кинотеатр, правда, никто почему-то не знал, в какой именно. Он оставил ей записку, которую Мама (так величали мадам сутенершу) приняла с королевским величием. Выпив стаканчик, он поплелся в свою печальную квартирку, показавшуюся ему еще более пустой, чем прежде… как будто даже воспоминания о том, что здесь когда-то происходило, успели захиреть и выветриться.

Уснуть тоже не удалось — образы переполняли его, не давая забыться. Схватив увесистую палку, он охотился в темном доме на огромную крысу чувств, крадучись перебегая с лестницы на лестницу, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Отовсюду неслись вопли кошек, пировавших на кучах мусора, вырывая друг у друга объедки: потрепанные, все в шрамах кошки — весьма подходящий символ храмовых прислужниц, главное — когти, сообразительность и цибетин, [174] мордочка дело десятое. Он открыл окно и уставился в небо — необозримое пространство, пресыщенное, как актриса, которая постоянно и бездумно афиширует себя. Ему бы уйти из «Сфинкса», где доверчивая маленькая Бензедрин Пападопулос раздвигала свои тонкие изящные ножки, чтобы видно было черное пушистое устье с красной шелковой полоской посередине. Прощай, Ливия, и все жалкие, холодные убогие слова, не способные отразить силу страстного желания — четыре буквы в каждом, и каждое начинается с «L». [175] От авиньонских воспоминаний исходили мир и покой, значит, завтра он снова отправится в путь.

Окружающий мир завяз в проблемах, а у Блэнфорда все было более или менее в порядке; квартирка автоматически возвращалась к хозяину — из-за неуплаченной ренты. Надо разобраться с мелкими долгами, газетному киоскеру, оплатить счета за свет и воду… Он покидает Париж, странное чувство — зияющей пустоты. Проходя мимо «Дом», он проверил, нет ли ему писем. На полочке была куча посланий, терпеливо дожидавшихся, когда их заберут. От нее не было ничего, да и глупо было чего-то ждать. Он, сам не зная зачем, переписал из записной книжки стихотворение, вложил листок в конверт и написал на нем ее фамилию. Это было своеобразным прощальным жестом, он чувствовал щемящую тоску из-за их разрыва, из-за ее отъезда, из-за того, что их союз оказался таким непрочным и никчемным. И еще он страшно за нее боялся — потому что до сих пор был очень к ней привязан, не смотря ни на что.

Не он один вернулся в Авиньон, чуть позже молва донесла, будто лорд Гален и принц, в полном смятении чувств и мыслей, покинули Германию, под грохот и цокот, и под выкрики кучера, мучимые дорожной качкой. Проницательный принц довольно скоро раскусил, что скрывается за романтическими причудами Галена; сам Гален едва ли мог в одиночку справиться с инвестициями, которые оказались катастрофически огромными. Этот просчет возвышался над прочими памятником чистейшего безумия — и весьма дорогим. Никогда еще в своей долгой карьере «джентльмена-авантюриста» (он обожал этот свой неологизм) Гален не совершал столь ужасающей «промашки» (это слово ему тоже очень нравилось). В самом деле, удар оказался до того силен, что сбил его с ног — во всяком случае, на какое-то время. От его хваленого хладнокровия не осталось и следа. Он стал сильно сутулиться и даже сразу резко постарел. Чувствовалось, что ему тяжело далось долгое и унизительное возвращение к пресному здравомыслию. Во всяком случае, особо запомнилась та остановка в «Весах» в Женеве, где пришлось пережить настоящую оргию подсчетов и множество ответственных встреч с бледнеющими прямо на глазах акционерами. Сказать по правде, принц Хассад страдал и горевал гораздо меньше, поскольку не вложил в проект ни пенса. На самом деле, он, похоже, с трудом сдерживал довольную улыбку, хотя его громоздкий экипаж вызывал постоянное раздражение на городских автомобильных стоянках, а его слуги — неизменное изумление. Все атаки пришлось отбивать Галену; он, как мог, выкручивался, и все же иногда нет-нет да изрекал очередную глупость.

Принц был, бог свидетель, сама тактичность, но время от времени с его губ слетал убийственный смешок. В такие моменты он хлопал себя по коленке и растягивал губы в широкой улыбке, скалясь, точно юркая ящерица, и Гален никак не мог понять, что этого субъекта так развеселило. Хотя человечек с этим своим королевским цветочным горшком на голове, в этой феске с зелеными полосами не произносил ни слова, его ухмылки, точно колючки, впивались в нежную, попранную обманом, плоть сознания бедняжки Галена. Все зашло настолько далеко, что им угрожали арестом, хорошо, вовремя сбежали. И кто угрожал? Его друзья нацисты! Теперь Гален даже немного жалел, что их не арестовали — его уныние было бы облагорожено искуплением.

— Ладно, — заметил принц, — что толку теперь терзать себя? Мы действовали ужасно непоследовательно. Надо спасать то, что еще можно спасти.

Он великодушно притворился, будто разделяет горе Галена.

— Взгляните на все это с другой стороны, — продолжал он тоном мудрого стоика. — Через два-три месяца мы все умрем — вы читали о нервно-паралитическом газе в «Трибюн»?

Гален послушно задумался о приближающейся смерти и вдруг повеселел. Правильно, нечего дурить. А принц, ковыряя в зубах, о чем-то все время размышлял; он весь день провел в египетском посольстве — звонил по телефону, рассылал зашифрованные телеграммы.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — поезжайте в Прованс и займитесь своими делами. Мне нужно кое-что срочно уладить. Но дней через десять я приеду, тогда и решим оставшиеся проблемы.

— Вы не бросите меня? — спросил Гален, насупившись и выпятив нижнюю губу.

— Совсем ненадолго, — успокоил его принц, — а вам, мой друг, лучше было бы окончательно расквитаться со здешними делами и вернуться на юг. Свой экипаж я вышлю вперед. Через десять дней мы опять встретимся и примем важные решения. Боюсь, я вынужден буду расстаться на время со всеми своими новыми друзьями в Авиньоне и вернуться в Египет; надо подождать, посмотреть, как будут развиваться военные действия. На границах Египта, к примеру, стоит большая итальянская армия, и нам неизвестно… ничего еще неизвестно. [176] Да и о ваших непоследовательностях невозможно забыть. (Он великолепно владел английским языком, однако иногда проскакивали ошибки в использовании слов.) Почему бы вам не извлечь из них уроки и не признаться честно? А?

Склонив голову набок, как фокстерьер, лорд Гален обдумывал предложение быть честным.

— Признаться в своей глупости?

— Именно.

— Я как-то об этом не подумал, — произнес лорд Гален, неожиданно почувствовав облегчение.

Однако уныние и печаль почти не рассеялись, ибо принц собрался ехать в Лондон и бросить его одного на несколько дней в Женеве, когда ему так необходимо дружеское участие! Хассад между тем был неумолим: ему необходимо кое-что уладить до отъезда домой, и уж тем более до того, как «шарик разлетится», так теперь говорят в Европе. Образ сияющего монгольфьера — самой Европы — летящего вверх и вглубь неведомых эмпиреев будущего был очень точным отчаянное легкомыслие.

После относительно спокойной Женевы, погруженной в созерцательное размышление par excellence, [177] странно было сидеть в вагоне первого класса «Золотой стрелы», удаляясь от другой европейской столицы, от безумного, живущего сплетнями Парижа, где на вечеринке с коктейлями можно было запросто насмешить компанию, изобразив нацистское приветствие. (Представив эту сценку, принц пришел в ужас.) Он сидел очень прямо в углу купе и почти механически заполнял клеточки кроссворда в «Тайме», ожидая, когда гонг призовет на ланч, и он отправится по вагонному коридору поглощать здоровую, но безвкусную пищу. Как ни парадоксально, весь мир все еще не мог выбраться из зыбучих песков летаргии. Время стало вязким и густым, как желе, хотя на поверхности все бурлило и клокотало. Гремели трубы и обличающие речи, бряцание оружием, правительственные заявления… но всё это было жалкой тщетной суетой. Люди сновали кругом, как всполошенные крысы: кто-то запасал провиант, кто-то писал завещания, кто-то заказывал билеты в Америку. Однако все это происходило непонятно зачем, будто понарошку, ведь никто не мог всерьез поверить, что нормальные цивилизованные люди начнут войну — уже пройдя через жестокие уроки 1914 года. Миниатюрный принц сказал себе: «Именно потому, что война эта кажется абсолютно немыслимой, она непременно начнется. Люди на самом деле хотят умереть, поскольку в жизни слишком много проблем». Да, отметил он философски, действительность полна жестоких парадоксов. Он тяжко вздохнул; в конце концов его не касается, что будет с упрямой и беззащитной Англией, куда его мчал этот поезд, громко ревущий в туннелях и изрыгавший плотный черный дым из крупинок сажи, так и норовивших осесть на его серых гетрах и на каракулевом воротнике отлично сшитого пальто. Надо будет все отдать в срочную чистку, как только он придет… Лондон! Сердце принца забилось чаще — в лондонской дипломатической почте его наверняка ждет письмо от маленькой принцессы. Жестоко было так надолго оставлять ее одну в старом пропыленном дворце на берегу Нила. Там ведь совершенно нечего делать, можно только рисовать, читать, размышлять и мечтать о его возвращении. «Моя куропаточка», — пробормотал он.

Ритуал проверки паспортов, потом резкая перемена масштабов — совсем игрушечный пейзаж в сравнении с дуврскими морскими просторами — заставил мысленно вернуться в юность. Он, совсем еще молодой, был секретарем египетского посольства в Англии, которую любил и ненавидел — обычная для восточных людей эмоциональная раздвоенность. Как она переживет этот катаклизм? Неужели погибнет? Он очень за нее боялся: она казалась такой дряхлой и уже ни на что не способной с этим своим пожелтевшим от старости правительством, жалкие человечки, вылинявшие до сепиевой бледности социализма, до тускло-бежевого убожества бюрократии. И его родной Египет, прогнивший и страшно уязвимый, отдан им на милость, находится в их руках… Когда-то давно он вызвался тщательно проанализировать особенности характера типичного англичанина — хотел помочь своему послу, дорогому Абделю Сами Паше, расширить кругозор. Но эссе получилось слишком литературным и чересчур заумным. Он тогда выделил три основные черты, которые, несомненно, были заложены в англичанах предками: саксами, ютами и норманнами. Однако какая-то из черт неизбежно преобладала. Вот почему, имея дело с англичанами, надо быть начеку. Саксы сделали их задирами и пиратами, юты — подхалимами и ханжами, зато норманны наградили славным донкихотством, которое могло порою взвиться, словно норовистый северный ветер, и тогда дары саксов и ютов бывали напрочь забыты. Бедняга Сами проштудировал его труд — от слова до слова — но так ничего и не понял. Он тогда еще даже сделал ему замечание: «Вы не упомянули об их богатстве. Без этого…»