Чтение онлайн

Из последнего правила Андрей Курбский был исключением. В детстве, отрочестве и юности он изучал грамматику, риторику, философию, астрономию. В зрелые годы он стал незаурядным писателем-публицистом. Написанный им в 1573 году памфлет «История о великом князе Московском» являет собой ценнейший исторический материал о Казанской и Ливонской войнах, о деятельности Избранной рады и других современных ему событиях. Можно много полемизировать о субъективности и научно-исторической стороне повествуемого, но не вызывают сомнений высокие литературные достоинства произведения. Князь обладал богатейшей личной библиотекой, какой не было ни у кого в государстве, да и у самого государства. Он не расставался с ней даже во всех своих бесконечных походах, а когда ее пришлось оставить в Дерпте, он жалел потом о ней до конца жизни. И нам должно быть сегодня понятно, насколько возвышался этот человек над своими соотечественниками, и что, принадлежа к числу самых образованных людей своего времени, он не мог мириться с существующими порядками.

Хорошо известно, что образованность как ничто другое способствует уничтожению в человеке раба, а потому князь Курбский был чем-то вроде «белой вороны», он выделялся своей незаурядностью на общем фоне московского общества. И не секрет, что таким людям всегда не просто было жить в нашем отечестве, «горе от ума» не переставало преследовать их, что особенно становилось заметным в периоды обострения деспотизма и произвола власти. И тогда не желающим, а главное, неспособным в силу своих свойств мириться с существующим порядком вещей и не имеющим возможности противостоять ему оставалось одно средство протеста — эмиграция. И такими примерами, продолжавшимися вплоть до самого последнего времени, полна наша история.

Отъезд Курбского произвел эффект разорвавшейся бомбы, хотя пионером князь в этом деле не был. Такие примеры отмечались и до него, но только измена Курбского вызвала столь мощный резонанс, ибо все другие перебежчики не стояли так высоко на общественной лестнице, не были так близки к престолу и не пользовались таким доверием царя. Да, пожалуй, и измена Курбского не породила бы впоследствии такой полемики, если бы, бежав к врагу, князь затем не поднял бы против отечества оружие. Но даже и с учетом этого факта наши отечественные историки самых разных школ далеки от обвинения Курбского в предательстве. Их объяснения поступку воеводы звучат в целом нейтрально, либо оправдательно, и никто не осмеливается назвать князя открыто изменником. Тут дело, наверное, в том, что во времена Курбского обществом еще не было сполна выработано чувство национальной принадлежности и всех тех, связанных с ним, понятий верности своей земле и своему народу, то есть того, что впоследствии получит название патриотизма. Да и как можно обвинять Курбского в измене отечеству, если само отечество тогда было наводнено выходцами из той же Литвы, бежавшими в Россию и служившими ей с оружием в руках против своей бывшей родины. Наверное, именно поэтому князя Андрея Курбского так никто официально изменником и не назвал, за исключением разве что самого царя Ивана Васильевича, который, очевидно, забыл, что сам он в таком случае прямой потомок изменника. Ведь мать Грозного была дочерью крупного литовского магната, бежавшего в Москву в период очередной вспышки русско-литовского противостояния, послужившего потом много на пользу России в ущерб своему бывшему отечеству. Так что родной дед Грозного такой же изменник, и у внука было мало оснований упрекать в измене Курбского.

Случай с Курбским переключил на себя внимание царя, его окружения, да и всего московского общества, так что сама война как-то отодвинулась на второй план, стала не такой заметной; поступок знаменитого воеводы заслонил собой все другие обстоятельства последнего времени. Впрочем, после Оршинского погрома на театре войны ничего особенного долго не происходило. Московская сторона не решалась на новую наступательную операцию, литовская также довольствовалась лишь мелкими рейдами по районам, занятым русскими войсками.

Наиболее крупная стычка произошла у Озерища, где воевода Юрий Токмаков потерпел неудачу в битве против литовских отрядов под командованием Паца. Летом 1564 года Токмаков, имея у себя под ружьем 13 тысяч человек войска, выступил из Невеля и, дойдя до литовской крепости Озерище, осадил ее. На помощь осажденным из Витебска подошло литовское войско в составе 12 тысяч человек. Московский воевода недооценил сил противника и атаковал его одной конницей, оставив пехоту и артиллерию под стенами осажденной крепости. Первой же атакой русским удалось смять передовые порядки литовцев. Но те были тут же подкреплены подошедшими основными силами своего войска, так что повторная атака московской конницы была отбита, а, не имея поддержки своей пехотой, она не выдержала первого же контрудара противника и в беспорядке отступила. Потеряв в бою около пяти тысяч своих людей, Токмаков был вынужден, прекратить осаду Озерища. После этого наступательная инициатива русскими воеводами была окончательно утеряна.

События на западном театре дополнялись враждебными акциями крымцев на юге. Осенью 1564 года Девлет-Гирей, пользуясь тем, что война за Ливонию отвлекла к себе основную массу московских войск и степной участок границы остался неприкрытым, вторгся с шестидесятитысячным войском в рязанскую землю и основательно разграбил ее, не встретив никакого сопротивления.

Тогда же на западном фронте воевода Петр Щенятев отбил попытку гетмана Радзивилла приступить к Полоцку, а наступление противника на Северской Украине остановил воевода Василий Прозоровский под Черниговом, что несколько снизило напряженность на литовском фронте, но положение на южной границе продолжало оставаться тревожным. Ровно через год после нападения на рязанскую окраину ободренный его успехом хан снова подошел к южным русским рубежам, но на этот раз его здесь ждала неудача. Пользуясь стабилизацией положения в Прибалтике, московское командование успело перебросить сюда из Ливонии соединения войск воевод И.Д. Вельского и И.Ф. Мстиславского. Увидев перед собой крупные силы русских, Девлет-Гирей не решился на баталию и повернул обратно.

Вялые действия обеих сторон на западе привели к новым переговорам. Но интересно, что в них русский царь уже не столько заостряет свое внимание на территориальной проблеме, сколько печется о своем престиже, переживая о том, что тот мог пошатнуться от измены Курбского и от навязанного в последний год Грозным террора внутри своей страны. Так, посылая в начале 1565 года в Вильно своего гонца с опасной грамотой для литовских послов, царь Иван дает ему строгий наказ:

«Если спросят про Андрея Курбского, для чего он от государя побежал, то отвечать: государь было его пожаловал великим жалованьем, а он стал государю делать изменные дела; государь хотел было его понаказать, а он государю изменил, но это не диво; езжали из государства и не в Курбского версту, да и те изменники государству Московскому не сделали ничего; Божиим милосердием и государя нашего здоровьем Московское государство не без людей; Курбский государю нашему изменил, собакою потек, собакой и пропадет».

Заметим, этот наказ дан не послу, не какому-то еще чиновнику от дипломатии, а простому гонцу, задача которого состоит только в том, чтобы отвезти бумагу. Но насколько этим своим наказом царь выдает внутреннее состояние своей души. Он больше всего боится, что при дворе державы-соперницы правильно оценят его внутреннюю политику, благодаря которой от него начинают разбегаться лучшие люди. А когда вскоре в Москву приехал гонец от Сигизмунда, миссия которого также заключалась только в передаче бумаг и с которым, как с последним человеком при литовском дворе, никаких разговоров вести не полагалось, встречавшим его приставам, тем не менее, было наказано:

«Если спросит: что это теперь у государя вашего слывет опричнина, отвечать: у государя никакой опричнины нет, живет государь на своем царском дворе, и, которые дворяне служат ему правдою, те и при государе живут близко, а которые делали неправды, те живут от государя подальше, а что мужичье, не зная, зовет опричниной, то мужичьим речам верить нечего; волен государь, где хочет дворы и хоромы ставить, там и ставит; от кого государю отделяться?».

Здесь московский царь снова выдает себя с головой. Он наивно пытается удержать в секрете свое собственное изобретение, прекрасно понимая не только его непопулярность, но и нелепую чудовищность, роняющую изобретателя в глазах стороннего наблюдателя. Грозный всеми силами стремится к тому, чтобы творимый им в стране произвол не стал достоянием иностранцев. Когда же, наконец, весной 1566 года в Москву явилось очередное посольство из Литвы, ведавшие переговорами бояре получили от царя жесткие инструкции, как отвечать на вопросы послов о казненных или просто об опальных людях из известных московских фамилий. Так, например: «Если спросят послы о князе Михайле Воротынском, про его опалу, то отвечать: Бог один без греха, а государю холоп без вины не живет; князь Михайла государю погрубил, и государь на него опалу было положил; а теперь государь его пожаловал по-старому, вотчину его старую, город Одоев и Новосиль, совсем ему отдал, и больше старого».

Но тревоги царя были напрасными. Послы не поднимали вопросов ни об опричнине, ни о царских опальниках. Зато снова поднялся и встал в тупик вопрос о взаимных территориальных претензиях. И это несмотря на то, что король вдруг стал гораздо более уступчивым. На традиционные требования московской стороной Киева, Волыни и много чего еще он не только не ответил знакомыми требованиями Смоленска, Пскова и Новгорода, но и согласился оставить в руках русских Полоцк и все захваченные ранее города в Ливонии. Но Грозный рассчитывал на большее. Он требовал Риги, Вендена, Вольмара и других городов. С одной стороны понять русского царя можно. Он хотел ливонских городов и земель, которыми сейчас владела Литва, но владела благодаря победам над Ливонией московского воинства. Ведь за всю свою недолгую историю Ливония была таким же заклятым врагом Литвы, как и России. А когда разгром Ордена подвигнул его правительство податься под власть Литвы, то последняя, не потратив ни малейших усилий, получила то, за что Москва пролила реки крови своих людей. Но с другой стороны, нельзя было не опасаться и того, что соблазн получить больше может привести к печальным последствиям, что и вышло в действительности, а потому отказ от предложений короля стал очередной и может быть самой большой ошибкой Грозного. Вот это состояние раздвоенности, когда царь вдруг снова оказался перед проблемой выбора, историк Соловьев описал так:

«Согласие короля на уступку всех городов и земель, занятых московскими войсками, заставило Иоанна задуматься; ему, естественно, представлялся вопрос, следует ли продолжать тяжелую войну, успехи которой были очень сомнительны. Оршинское поражение, отъезд Курбского подавали мало надежды; перемирие с удержанием всех завоеваний — Юрьева, Полоцка, — такое перемирие было славно; притом король слаб здоровьем, бездетен: вся Литва без войны может соединиться с Москвою! Но с другой стороны, отказаться от морских берегов, отказаться, следовательно, от главной цели войны, позволить литовскому королю удержать за собою Ригу и другие важные города ливонские, взятые даром благодаря русскому же оружию, было тяжело, досадно для Иоанна».