Ливонское наследие
Шрифт:
Оскорбление было открытым, со смешком презрения явственным — но князь стерпел его, только зубами заскрипел от обиды лютой. Магнус не мог этого знать, но жену свою Курбский не любил, как и сына, ей рожденной. Тяготился ими, и сейчас понимал, что если побежит, спасаясь от гнева царского, то действительно их оставит. Да и сделать ничего не сможет — царь держал семьи боярские в пригляде, ведь аманаты, сиречь заложники. И так все правители поступали, нельзя с доверием править.
А как иначе — каков поп, таков и приход. Вокруг аглицкой королевы, что девицей себя именует, собачьим хороводом кобели кружат — и мой братец Фредерик, и Эрих Шведский, и многие другие. И к хороводу тому твой царь присоединится, письма писать начнет.
Срам один, державу только ославить!
Ладно, я многое мог тебе поведать, да не стану. Да и зачем по большому счету? Недаром сказано — умножая знания, умножаешь и скорбь. Во многих знаниях многие печали. Так что князь, подумай тихо на досуге, чем свою жизнь окончить можешь?!
Курбский испытал жгучее желание сойтись с этим молодым щенком в бою, и распластать его саблей на куски. Выругавшись, он с трудом усмирил гнев, взяв себя в руки. И тут его словно ударило — он внимательно посмотрел на буквицы. Так ландскнехты в строю стоят, ровно и с интервалами. Но если такое построение годами нарабатывается, то и в письме также. И языков уйму быстро не изучишь — года кропотливого обучения нужны, да наставники добрые и прилежание изрядное.
— Ему и двадцати лет нет, а столь разумен?! Быть такого не может! Али советники мудрые у него, или…
Второй вывод был ужасный — мальчишка, принявший лютеранство и ставший при этом католическим епископом, получил обширные познания — а так можно только продав душу, понятно какому скупщику.
Я тебе ведь недаром два послания отправил — первое пустое, словеса одни. Его все люди в твоем окружении видели и о нем знают. Когда царь розыск начнет, его и отдай. А это не вздумай показывать, дурнем будешь. Шкуру с тебя срежут и на стенку повесят, а перед тем долго мучить станут, тайны выпытывая.
А тебе оно надо?
Если встретиться со мной похочешь, и на многие вопросы ответы получить, то пошли в мой замок Лоде человечка верного, и пусть печать с этого послания он передаст. Вот в окрестностях сего замка и встретимся через седьмицу. Ты придешь с отрядом в два десятка людей, и я также. Тебе путь на восход чист, и мне на закат тоже. А наши люди с тобою проверят округу на наличие засад, чтобы во взаимной честности убедиться. А как иначе — времена ныне тяжкие, а человек слаб и искушению подвержен, нож в спину воткнуть может.
Не вздумай обмануть — понимаю, что убить меня хочешь. Остынешь — тогда моя правота ясной для тебя станет. Так что до скорой встречи, князь, моей правде ты не раз получишь доказательства.
Подписи не было, да и печать странная, не епископа, как на первом свитке. На той бумаге сразу два текста написаны. На немецком, и на русском языках изложены. Купец писал, знающий, красиво и с завитками. И полный титул принца вписан, и подпись его собственноручная чернилами. Смысл обычный — взошел на пастырский престол, желаю жить с русским царем и его воеводой князем Курбским в мире и согласии. И просьба пропустить посланника в Москву с датским послом вместе, снабдив подорожными и обид людям принца не чинить.
Мог бы и не писать — Андрей Михайлович и так имел на этот счет указания от самодержца. Лошадей дал и корм обильный, посольский, поперед людей заранее отправил, чтобы на почтовых ямах подмены наготове держали, и охрану надежную выделил. Датчан царь считал союзниками и ссориться с ними не хотел, а потому посольским людям обид было приказано не чинить и поступать с ними уважительно и с лаской…
— Княже, из Москвы жилец прискакал, Данила Оболешев, говорит дело спешное у него, коней в пути за седьмицу многих загнал!
— Зови, — Курбский отложил перо, которым писал наряд на поход — его стрельцы и дворянская конница общим числом в четыре тысячи служивых, готовились выйти к Вейсенштейну, где собиралось ливонское войско. Роспись следовало отправить в Москву.
— Княже, погорел твой двор в Москве, но добро мы вынести успели, и казну, и всякое нужное. Княгиня твоя с сыном за город уехала за седьмицу до этого, тем и спаслась от ущерба. Пожар случился знатный — улицы многие в пепел обратились, от дыма дышать трудно стало, от того людишки многие угорели. Царицу Анастасию еле вывезли из Кремля — надышалась гарью, бедная, совсем немощная стала, даже подняться не смогла — стрельцы на руках вынесли из дворца…
От такого известия Андрей Михайлович ошалел, но припомнив указанные в послании Магнуса дни, и то, что за этим пожаром последует, разинул рот, не в силах вздохнуть…
Глава 14
— Викские владения, принадлежащие вашему высочеству, теперь не нужны нашему ордену, — фохт Генрих Вульф, пятидесятилетний воин в плаще крестоносца, чуть звякнув доспехом, низко поклонился, но тут же уверенно и твердо произнес:
— Но ландмейстер даст согласие вашей светлости на «покровительство» над орденскими землями на островах и на Вике, а также на замок Виндавы и небольшой участок побережья, что примыкает к Пильтене, столице вашей Курляндской епархии.
Здесь фохт сделал короткую паузу, бросив внимательный взгляд на демонстрирующего безмятежность датского принца. Но магнус уже все понял, и теперь ждал предложения, «подкупающего своей новизной», как сказали бы в старозаветное время.
И оно последовало, совершенно предсказуемое:
— Взамен наш орден возьмет «покровительство» над южными и западными владениями тамошнего вашего епископства, которое отныне будет располагаться теперь единым участком на всей северной оконечности «Ливского берега». Вот требуемые для вашего высочества бумаги, которые наш ландмейстер Готхард Кетлер собственноручно подписал, и которые вы вправе заверить тоже при мне.
На лице Магнуса отчетливо проявилась гримаса неудовольствия, и он успел заметить, как в глазах фохта на какую-то секунду появилась насмешка, которые могут выразить старшие возрастом, умудренные жизнью, над юнцами, что мнят себя вершителями судеб.
Вот только тут фохт зря обрадовался и торжествовал, Магнус добился того, чего хотел на самом деле. Он прекрасно понимал, что восточная часть Вика будет не принята Кетлером, так же как и Пернов с округой. Слишком близки русские войска, да и сильны тоже, чтобы уже этим летом разорить все Ляанемаа, да так что одно пепелище будет на десятки верст, да карканье ворон над кровавой пищей. Но тут дело было в ином, и он спросил фохта для окончательной проверки своего замысла.
— Ландмейстер ведь подумал над моими предложениями, прежде чем выдвинуть свои запросы?
— Да, ваше высочество, я сам наносил на карту земли, принадлежащие обмену. Но после прибытия посланца от виленского воеводы, ландмейстер долго размышлял и приказал мне изменить карту. Вот она, округа вашей Курлянской епархии даже меньше по размеру, чем передаваемые под ваше «покровительство» орденские владения.
Фохт сделал короткую паузу, несколькими словами показав важность своей персоны, и продолжил говорить:
— Но ландмейстер сказал, что это справедливо, так как они плодородны и богаты, а это требует определенного возмещения — и река Вента по левому берегу на пять миль будет принадлежать вашему высочеству. А потому все три епархии — Пильтене, Донеданген и Эрвален останутся в курляндском епископстве, а также Виндава с округой. Но остальные епархии будут переданы нашему ордену — Хазенпот, Нойхаузен и Амботен на юге, и Сакенхаузен на побережье.