Ливонское наследие
Шрифт:
Да, железо придется покупать у шведов, и оно дорого, но если московиты поставят свои олонецкие заводы, как было проделано при царе Петре Алексеевиче, то логистика значительно упростится — прямой речной и морской путь до самого причала будет. Есть еще один вариант, весьма перспективный, но сейчас о нем и думать боязно. Если только царь не отдаст сам те пустынные и безлюдные, но чрезвычайно богатые места, до которых его власть еще толком не дотянулась.
— Или у шведов земли родственных эстонцам финнов как-то отобрать?! Но тогда нужно «Семилетнюю» войну с ними выиграть с разгромом «трех корон», и провести новую Кальмарскую унию. Как вариант пойдет, три года до начала войны имеется — можно подготовиться толково, только подобрать нужные слова для брата Фредерика. А если…
Страшная мысль настолько обожгла мозг, что Магнус закашлялся, и решил, что становится чудовищем под благостной личиной епископа. Он пытался отогнать искушение, но оно приходило раз за разом. И принц с трудом переключился на дела мирские, с его владениями связанные, понимая, что те варианты дело далекого будущего.
— Вернемся лучше к нашим баранам!
В Пернове нужно было поставить еще несколько деревообрабатывающих мануфактур — место исторически для этого пригодное. Кругом леса на десятки верст, корабельные сосны в достатке. Десятилетиями и столетиями тут делали доску, брус, мебель, да те же лыжи. А еще ружейные ложа можно на поток пустить, древесный уголь жечь и многое другое, весьма полезное — грех упускать возможность. Даже верфь поставить нормальную, потом еще в Виндаве — нельзя складывать яйца в одну корзину. Если враг нападет и разрушит один центр производства, то резервные мощности должны в кратчайшие сроки восполнить ущерб.
Городов у него два — Хапсаль и Пернов, к ним Виндава, да еще Аренсбургу права города даст. В перспективе есть Ревель, что по мощи своей всех этих четырех городков стоит, но тут как царь решит — все от Москвы зависит, пока нельзя дергаться. Лучше стекольное производство на Хиума наладить, на три четверти века раньше, чем оно там появилось. Да множество других дел решить — потихоньку, одно за другим, терпеливо, но в совокупности эффект от внедренных технологий окажется сильный…
— Государь, нашли тело магистра Готгарда Кетлера, выловили в реке, он утонул, сумев вырваться из города! Доспех весь изрублен! Видимо, до острова как-то добрался, а там и был убит!
Регенбах прямо светился от счастья, да и епископ вздохнул с нескрываемым облегчением. Все эти три дня он пребывал в напряжении — бегство магистра спутало все расчеты.
— Арбалетные болты выдернули, московиты ведь такое оружие никогда не используют. Надо бы службу провести…
— Не напоминай, сам знаю. Торжественно все сам проведу, все службы, отпевание и литургию — но что сделано, то совершено! Для блага нашего это самая хорошая новость! Прости меня грешного…
Магнус перекрестился и внимательно посмотрел на ландмаршала. Тот наклонился и горячено зашептал на ухо:
— Надо вам на Ригу идти, государь. Архиепископ и его брат коадъютор мертвы, ландмейстер Кетлер погиб с ними. Орден обезглавлен…
— Рано, еще пока рано, — глухо произнес Магнус, и сжал кулак на подлокотнике. — Нам нужен Феллин, и прежний магистр — старик должен быть живой. Без этого все преждевременно. Сам понимаешь — умеешь считать до десяти, остановись на пяти…
Глава 30
— Все пропало, теперь наши земли раздерут на куски! Московиты, поляки, литвины и датчане уже здесь, а вскоре придут шведы!
Никогда еще в своей беспокойной жизни Иоганн Вильгельм фон Фюрстенберг не находился в столь горестном отчаянии. Дело, которому он служил без малого полвека, с тех дней, когда младшего сына нехаймского дроста, что в далекой Вестфалии, отправили на службу в Тевтонский орден — обычная практика во всех германских землях.
Три года тому назад он стал ландмейстером Ливонского ордена, оставшегося в гордом одиночестве — единственным государством крестоносцев, ибо был отделением рухнувшего в небытие Тевтонского ордена. В 1525 году великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн примкнул к лютеранству и провел секуляризацию — объявил всю прусскую территорию своим герцогством, даровав присягнувшим ему комтурам и рыцарям графские и баронские титулы, выделив им лены, и те к своему удовольствию стали юнкерами — помещиками со своими крепостными крестьянами.
Те, кто остался верен католичеству и орденским идеям, перебрались в Ливонию, но и тут начался полный беспорядок. Епископы сцепились в борьбе за власть с магистром, их поддержали ганзейские города, началась Реформация, в воздухе повисли идеи секуляризации, и пошла междоусобная схватка, которую назвали «войной коадъюторов».
В 1556 году Фюрстенбергу удалось при помощи Кетлера завербовать отряды наемных ландскнехтов, и победить рижского архиепископа, отобрать у него ряд ценных земель. Но тут вмешался польский король Сигизмунд-Август, и навязал подписанный в Посволе мирный договор, по которому орден возвращал все захваченное, и компенсировал нанесенный ущерб. И одним из навязанных пунктов был о военном союзе с Польшей, направленный против Московского государства. Это и стало главной причиной войны, а не пресловутая «Юрьевская дань», которую и начал царь Иоанн Васильевич — оттянуть ее теперь стало невозможно после вмешательства поляков. Ливонский орден на погибель уже обречен…
Бывший магистр тяжело вздохнул — ливонское рыцарство оказалось неспособно защищать свои земли, живущие на них эсты, летты, ливы и прочие народы отказались участвовать в этой войне, хотя какую-то часть кнехтов удалось насильно набрать — они и составили половину войска, а немцы лишь десятую часть. Все остальные были ландскнехтами — наемников вербовали, где только можно, вот только платить «псам войны» уже нечем. Деньги банально закончились, казна пуста. С местных хуторян и так пытались содрать три шкуры, бесполезное то занятие.
Ганзейские города сами потерпели значительный ущерб от возникших трудностей в торговле. И отсыпать талеры не собирались, наоборот, стремились урвать все что можно, радуясь неудачам ордена. Займы никто давать не хотел — все прекрасно понимали, что орден обречен, и вкладывать деньги в такие печальные перспективы сродни полному безумию. А в европейских странах таковых не было, и никто не хотел нести убытки без реальной перспективы получения хоть малой прибыли.
В прошлом сентябре его вынудили оставить пост магистра, на который выбрали Кетлера, про которого знали, что он находится в самых теплых отношениях с польским королем. Вот только дружба с монархом не привела к победам — поляки и литвины продолжали терпеливо ждать момента, когда Ливонский орден окончательно погибнет, а московиты понесут значительные потери и станут много слабее.
Вот тогда поляки и начнут войну, но уже свою!
Фюрстенберг нахмурился — ходили слухи, что польский король решил проделать тот же кунштюк, что был свершен с Тевтонским орденом. Якобы Кетлеру будет дарован титул герцога Курляндии и Семигалии, а в наследственное владение перейдут все земли по левому берегу Даугавы. А всю Ливонию поглотит Польша, сотворив из нее Задвинское герцогство, где правителем станет сам король Сигизмунд-Август.
— Кетлер за корону герцога продаст полякам всю Ливонию, — пожилой комтур, проживший шесть десятков лет на белом свете, мотнул головой, нахмурив брови. Он отчетливо понимал, что ничего не сможет противопоставить Кетлеру, пока того поддерживает рыцарство. Но есть и те, кто встанет и против — ландмаршал Филипп Шалль фон Ведль, его двоюродный брат — командор в Голдингеме, к ним примкнет Генрих фон Гален, фохт бауский. Есть еще фохты и комтуры, которые поддерживали его самого, и к разочарованию их он все же отдал власть ландмейстера Кетлеру, который уже бит несколько раз русскими.
— Что я могу сделать?!
Вопрос завис в душном летнем воздухе, камень стен нагрелся и отдавал тепло. — комтур сейчас находился в главной башне Феллинского замка, самого мощного в Прибалтике, настоящей орденской твердыни, расположенной на двух холмах. На более высокой возвышенности из двух стоял главный замок с донжоном, штурм его был крайне затруднен с обращенной к полю стороны. На втором холме размещался Средний замок, он мог всегда получить помощь из конвента, главной твердыни, фактической частью которой и являлся. А мост от ворот шел к Нижнему замку, выстроенному на валах. А к последнему примыкал собственно ганзейский город Феллин, самый маленький из всех шести городов Эстляндии, но все же его крепостная стена тянулась почти на две тысячи шагов.