Чтение онлайн

– Мне нра-авится, – пропела она, поглаживая корсет с толстенной золотой вышивкой, толще, чем на гвардейском мундире. – А как же головной убор?

– Я знаю, что сюда подойдет, – обрадовалась продавщица. И со счастливой улыбкой протянула Мэри жутковатый головной убор, очень похожий на рождественский подсвечник «Питер Блю» времен моего детства (помните, конечно?). Эти подсвечники делали каждый год перед праздниками, перевязывая золотой веревочкой две вешалки и украшая все это мишурой.

– Какая прелесть! – ахнула Мэри.

Я в отчаянии обернулась к продавщице, моля взглядом о поддержке, но та зачарованно смотрела на «Питера Блю», не в силах оторваться, словно ей представился единственный в жизни шанс взглянуть на посмертную маску Тутанхамона.

– Ну и что это, по-твоему, такое? – спросила я Мэри. Мы дружили уже десять лет и, как правило, не обманывали друг друга, если одна из нас примеряла откровенную дрянь. Вот, например, месяц назад Мэри чуть не загнулась от смеха, когда я втиснула себя в узенькие кожаные брючки в «Топшопе». Конечно, я была не в восторге от ее реакции, но подумала, что в этом-то и заключается обязанность настоящей подруги – предостеречь от покупки дерьма. Так что сейчас это была, так сказать, услуга за услугу. Мэри, правда, так и не оторвала взгляда от короны.

– Нравится? – спросила продавщица.

Мэри вздохнула:

– Великолепно.

Великолепно? Держите меня семеро! В мою подругу вселилось какое-то существо – идиотское Нечто, которое возомнило себя идеальной невестой. И это – Мэри Бэгшот, также известная как Главный Циник. Пессимистка. Женщина с убийственным остроумием. Упакованная в «Версаче» и «Армани». Женщина, которая на расстоянии пушечного выстрела отличит поддельную сумочку «Прадо» от настоящей. Женщина, которой ничего не стоит красиво и с шармом обвести вокруг пальца любого телевизионного продюсера, вставив такой пункт в контракт своего актера, что, вчитавшись, продюсер хватался за голову, да было уже поздно. Но вот на ее пальце появляется кольцо, и она напрочь теряет чувство стиля.

Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть с ужасом на Мэри и продавщицу, которая помогала ей закрепить блестящую тиару на голове под нужным, «девственным» углом. Потом они улыбнулись друг другу и заворковали, точно безмозглые голуби.

– Просто невероятно, – сказала Мэри и, театрально хлопнув в ладоши, замерла перед зеркалом, сложив руки бутончиком. Никогда не видела, чтобы она делала так. Никогда. Существо, вселившееся в нее, явно обожало банальные жесты, и вкус у него начисто отсутствовал.

– Как я выгляжу? Вам нравится?

Продавщица жизнерадостно закивала, не переставая улыбаться.

– Конечно! Мне очень нравится! – отвечала она. – Мэри, это неповторимо!

Да уж, неповторимо. Как держатель для туалетной бумаги.

– Какая я хорошенькая! – пропела Мэри и закружилась по примерочной, подметая красный ковер пышными юбками. – Хорошенькая, пригоженькая, одна-единственная такая!

– Ну, уже не одна, – сострила продавщица. – Муж-то в кармане. Главное дело сделано, Мэри!

– Сделано, сделано, я выхожу замуж, – повторила Мэри, словно все еще не в силах поверить в это.

Только я-то знала, что она давно в это поверила, я хорошо понимаю интонации ее голоса. Просто подруге хотелось, чтобы слова о предстоящей свадьбе звучали скромнее. Это делалось на благо мне: я должна была поверить, что она и сама в изумлении от происходящего. Она улыбнулась мне широкой улыбкой человека, испившего из тайного колодца счастья, к которому допускаются только избранные, – то есть женихи и невесты.

– Однажды и ты окажешься на моем месте, – пообещала Мэри.

– Кто сказал, что мне это надо? – хмыкнула я.

– Нам всем это надо, – сказала продавщица с видом духовного наставника, читающего проповедь. – Каждая из нас мечтает об этом, и вдруг мечта сбывается!

И вот тут я поняла, что значит быть единственной нормальной женщиной на встрече степфордских жен.

Мэри неохотно переоделась. Честно говоря, она вела себя, как ребенок, которого уговаривают снять костюм феи и лечь спать. По дороге к метро она взяла меня под руку и принялась рассуждать о преимуществах атласного платья перед крепдешиновым. Я с ней не спорила.

– Ты ничего не говоришь, тебе наплевать, – обиделась подруга.

– Ничего подобного.

– А я говорю, наплевать. Как только мы вошли в магазин, ты как в ракушку спряталась. Лиз, ты ведь не завидуешь?

– Да что мне завидовать-то? – спросила я. – Можно подумать, у меня никого нет.

– Есть, конечно, но…

– Что «но»? – вздохнула я. – Мы с Ричардом не хотим жениться. Мы счастливы и так. А я все еще не пришла в себя от того, что ты устраиваешь весь этот карнавал.

– Но почему? – спросила Мэри.

– Потому что думала, что ты не веришь в брак. Пока мы учились в колледже, ты все повторяла: что толку жениться, если один портит жизнь другому, как это было с твоими родителями. Не ты ли обещала, что скорее потратишь десять тысяч на новую ванную, чем на платье-занавеску и свадебный пирог для родственников, которых и в лицо-то не помнишь, потому что годами избегаешь встреч с ними?

– Я прямо так и говорила?

– Да, так.

– Ну что ж… Это было до того, как я встретила достойного человека. Знаешь, я думаю, выходить замуж – это как рожать. Ребенка не хочешь до тех пор, пока он не появился на свет. Ну а уж там забываешь и про варикоз, и про опущение влагалища, и про растяжки, и только ждешь крестин. Наверное, я язвила по поводу замужества, поскольку боялась, что мне никто не сделает предложения. Чтобы все думали, мне наплевать, не зовут замуж – и не надо.

– Понятно. А теперь можно не скромничать.

– Ты немножко завидуешь, да? – шепнула Мэри и легонько толкнула меня в бок.

– Нет. Правда, Мэри, мне не нужны обручальное кольцо и платье, на котором больше рюш, чем на маминых венских шторах на кухне, чтобы поверить в то, что Ричард любит меня, – убежденно заявила я. – Мы счастливы и так.

И я действительно в это верила. Что было настоящим подвигом для женщины, которая родилась в эпоху феминизма. Господи, моя мама в молодости сожгла собственный лифчик, защищая права женщин! (Правда, надо признать, это произошло под воздействием сырного фондю с водкой в 1973 году.) Но когда ты выросла на сказках, которые все как одна заканчивались встречей с прекрасным принцем и свадьбой, трудно поверить в то, что любовь разнообразна и финал может быть совсем иным.

Мы с Ричардом были тонкими и сложными натурами. Он – художник, я – актриса. Мы могли позволить себе нетрадиционное поведение. Честно говоря, я тогда считала, что брак – это для слабаков, неуверенных друг в друге. Я столько раз видела, как через пять лет общения голубки уже ни о чем не могут поговорить, все темы исчерпаны. Им бы расстаться, но они боятся одиночества, боятся, что не найдут никого лучше человека, которого они в глубине души уже презирают. А за всем этим кроется еще один, главный страх – никогда больше ни с кем не переспать. И вот, вместо того чтобы пойти каждому своей дорогой, они решают пожениться. Это помогает на полгода (или сколько там нужно, чтобы по очереди пригласить на обед всех знакомых) – и им снова есть о чем поговорить.