Лоцман кембрийского моря
Шрифт:
— Лидия Максимовна не виновата. Просто так складывалась геологическая обстановка. Когда мы уехали из Москвы, Лидия Максимовна еще сомневалась, выходить ли за меня…
— А когда вернулась, нетерпеливый муж через месяц пришел к жене с визитом! И Лидия представила: «Вот это Зырянов!» Даже не сказала — муж!
— Во всем я виноват, Елизавета Пименовна. Я оказался сразу так занят.
— Так занят, что и жить надо зятю в общежитии. Ведь приходится от людей скрывать такой срам!
— Так занят, что даже поспать не успел в этом месяце, честное слово!
— В этом вы можете ему поверить, мама!
— Но обвенчаться в этом месяце вы успеете?.. Я без спроса уверена, что моя современная дочь не подумала венчаться, хотя бы тайно!..
— Разреши им ограничиться загсом, Лиза.
— Мама!.. Ты помнишь Сеню?
— Конечно, мать обязана помнить всех поклонников дочери.
Василий быстро взглянул на Лидию, но не увидел признаков для ревности.
— Папа, Василий принес письмо от Сени! Бедный Верный Сеня!
— Надеюсь, он жив?
— Может быть, и нет. Хотите, я прочитаю?
Отец кивнул.
— «Уважаемый Василий Игнатьевич! Я опять не успел узнать Ваш адрес! Опять пишу в Алексеевку и не буду знать, получите ли Вы мое письмо.
Отпишу Вам все сначала.
Василий Игнатьевич! В Якутске они не выпустили меня из багажника. Ко мне пришел помощник пилота. Ночь была светлая, как пасмурный день, но весь город спал. На Лене ни одна душа не слышала наш разговор. Помощник, между прочим, приличный человек, сказал: «Ты шел на риск и не должен обижаться».
«Я не думаю обижаться», — сказал я.
«Не хочется поступать с тобой подло», — сказал помощник.
Я уже хотел сказать: «Почему?» — но, уважая приличный разговор, спросил: «Например?»
«Например, не выпускать тебя из багажника все время, что мы простоим здесь».
«Сколько это времени?» — спросил я.
«С недельку».
Я сказал: «Ценю».
«Если бы тебе удалось, нам с пилотом пришлось бы бросить извозный промысел и заняться торговлей папиросами поштучно. Ты должен войти и в наше положение».
Я сказал, что он должен войти тоже и в мое положение.
Он сказал: «Мое мнение, что человек по-настоящему смелый не может быть бесчестным. Если бы ты дал слово лететь с нами дальше, я бы выпустил тебя из багажника. Дадим деньги на кормежку».
«А ночевать где?»
«В нашем общежитии Аэрофлота. Питаться будешь в нашей столовой, если захочешь».
«Деньги у меня есть. Могу заплатить за проезд до Черендея. Сами знаете: билетов не было в кассе, в Иркутске, а мне обязательно надо было лететь с вашим самолетом».
«Это не пройдет, — сказал он. — Ты войди в наше положение».
Я подумал и спросил: «Ваше мнение, бесчестный человек может быть по-настоящему смелым?»
«Наверно, нет, потому что смелость идет на риск, а это честно. Тот, кто идет на риск, согласен платиться головой».
«Вы правы», — сказал я и с тяжелым сердцем вошел в их положение и вышел из багажника.
Неделю мы чистили и проверяли мотор, чуть не перебрали весь. Я помогал, конечно.
На гидровокзале весь день толокся народ. На улицах нас останавливали, когда я шел с летчиками, и в театре подходили и спрашивали: «Это ваш заяц?»
Я сказал: «Дядя, этого не было в уговоре, чтобы меня выставлять».
Но старший пилот сказал: «На этом основан весь план».
Я понял, что эти летчики очень хитрые дяди, и больше не мешал им выхвастываться мною, что я их заяц.
Прощайте, Василий Игнатьевич! Поклон передайте от меня Лидии Максимовне. И привет всем Верным! Завтра вылетим из Якутска. Семен Тарутин. Седьмое июня».
Молодая женщина в темном платье сказала начальнику Главгеоразведки:
— Зырянов по телефону спрашивает, когда вы можете его принять.
— Какой Зырянов?
— Студент Зырянов. Один раз он уже был у вас, в прошлом месяце.
— Чудак, который обещает найти нефть в кембрии, — сказал заместитель, усмехаясь. — Вы ему посулили десять минут после его доклада в Академии наук.
— А-а, вспоминаю. Его уже слушала Академия наук?
— Он говорит, что да.
— Что-о? Наглец! — Начальник поднял трубку: — Ну? — Потом: — Повторите!
Потом он спросил:
— Синицкий был?
Сказал секретарю:
— Запишите Синицкого, Соколова… — продиктовал несколько фамилий из называемых Зыряновым и положил трубку.
«Как это понимать? — размышлял Василий, потирая ухо. — Эта скотина бросила трубку. Но ведь он велел секретарше записать, я слышал».
Василий решительно опустил другой гривенник, на что автомат откликнулся безучастным секретарским голосом:
— Да?
— Меня разъединили…
— По вашему вопросу созывается совещание. Вы получите десять минут для доклада. Я вас извещу.
И действительно, он получил извещение в институте через неделю.
Он посидел час на кожаном широком диване в продольно вытянутой секретарской комнате между кабинетами начальника и заместителя, покуда не пришли приглашенные. Пришел директор треста Георазведки и прошел прямо в кабинет к начальнику. Пришел Синицкий, директор Геологического института, а за ним увязался, разумеется, Небель, чтобы встать на дороге у Зырянова. Синицкий и Небель прошли в кабинет, и Василий немедленно последовал за ними.
— Начинайте, — сказал начальник Главгеоразведки, не взглянув на докладчика.
Зырянов изложил очень коротко результаты поисков на кембрии и затем план комплексной экспедиции в 1935 году.
Начальник поднял глаза и тотчас опустил. Этот студент, рассказывали, ездит на свои средства, по-туристски. Он даже не представляет себе стоимость настоящей большой экспедиции. Одним словом — студент.
— Сколько стоила ваша экспедиция прошлого года?
— Семнадцать тысяч, — ответил студент официальной цифрой, умолчав о своих пяти тысячах.
Вокруг стола обменялись улыбчивыми взглядами.
— Это экономно. А на экспедицию 1935 года какая смета у вас?
— Полтора миллиона, — ответил студент.
Начальник заговорил о чем-то с директором Геологического института, и это уже не имело отношения к кембрию. Директор треста закурил и заговорил довольно громко с соседом. Докладчик сидел забытый, не видимый никому.
Неожиданно начальник вспомнил о нем:
— А вы знаете, сколько всего ассигновано стране на разведку нефти в тридцать пятом году? Восемь миллионов.
— В таком случае кембрийская нефть заслуживает больше, чем полтора миллиона, — сказал студент.
— Почему вы требуете деньги у промышленности на эту чисто научную, академическую экспедицию? На эти дела имеет деньги Академия наук. Пусть она и разведывает кембрий, — сказал заместитель начальника главка, и он был прав, хотя и знал, что в Академии преобладали другие научные взгляды, не согласные со взглядами этого студента.
— Что скажут ученые? — Начальник отвернулся от Зырянова.
— Видите ли, — сказал Синицкий, — товарищ Зырянов доказывает, что в кембрии была жидкая нефть. Я бы даже это допустил. Но с тех времен она высохла.
Другие молчали.
— Товарищ Зырянов увлечен проблемой кембрия, — продолжал Синицкий. — Мы же, в Академии наук, считаем нецелесообразным исследование кембрия, пока еще не изучены, не разбурены вышележащие, более молодые осадочные породы, непосредственно под третичными.
— Если будет найдена хотя бы капля живой нефти в кембрии, то будет ясно, что более поздние, вышележащие слои наверняка нефтеносны! — перебил Зырянов. — Будет сломлено недоверие к девону. Откроется возможность бурить на девон в Поволжье, чего давно добивается Губкин. Девон обещает больше кембрия!
— Разрешите разъяснить товарищу Зырянову, — сказал Небель, — что в Америке буровые скважины дошли до кристаллического фундамента и доказана нефтяная бесплодность кембрия.
— Вы беретесь за эту разведку? — спросил начальник у директора треста Георазведки.
Краснолицый человек с могучим затылком пренебрежительно отвернулся от Зырянова со словами:
— У него одна скважина глубиной в триста пятьдесят метров будет стоить полтора миллиона, потому что это в Якутии, у черта на макушке. Пусть не полтора миллиона, а восемьсот тысяч. В Баку на эти деньги можно прорубить восемьдесят тысяч метров.