Все, кто в люльке Челпанова мысль свою вынянчил!Кто на бочку земли сумел обручи рельс набить!За расстегнутым воротом нынчеВолосатую завтру увидеть!Где раньше леса, как зеленые ботики,Надевала весна и айда -Там глотки печей в дымной зевотеПрямо в небо суют города.И прогресс стрижен бобриком требованийРукою, где вздуты жилы железнодорожного узла.Докуривши махорку деревни,Последний окурок села,Телескопами счистивши тайну звездной перхоти,Вожжи солнечных лучей машиной схватив,В силометре подъемника электричеством кверхуВнук мой гонит, как черточку лифт.Сумрак кажет трамваи, как огня кукиши,Хлопают жалюзи магазинов, как ресницы в сто пуд,Мечет вновь дискобол наукиГраммофонные диски в толпу.На пальцах проспектов построек заусеницы,Сжата пальцами плотин, как женская глотка, вода,И объедают листву суеверий, как гусеницы,Извиваясь суставами вагонов, поезда.Церковь бьется правым клиросомПод напором фабричных гудков.Никакому хирургу не вырезатьАппендицит стихов.Подобрана так или иначеКаждой истине сотня ключей,Но гонококк соловьиный не вылеченВ лунной и мутной моче.Сгорбилась земля еще пущеПод асфальтом до самых плеч,Но поэта, занозу грядущего,Из мякоти не извлечь.Вместо сердца - с огромной плешиной,С глазами, холодными, как вода на дне,Извиваясь, как молот бешеный,Над раскаленным железом дней,Я сам в Осанне великолепного жара,Для обеденных столов ломая гробы,Трублю сиреной строчек, шофер земного шараИ Джек-потрошитель судьбы.И вдруг металлический, как машинные яйца,Смиряюсь, как собачка под плеткой Тубо -Когда дачник, язык мой, шляетсяПо аллее березовых твоих зубов.Мир может быть жестче, чем гранит еще,Но и сквозь пробьется крапива строк вновь,А из сердца поэта не вытащитьГлупую любовь.
Июль 1919
ПРИНЦИП РАСТЕКАЮЩЕЙСЯ ТЕМЫ
В департаментах весен, под напором входящихИ выходящих тучек без номеровНа каски пожарных блестящие-Толпа куполов. В департаментах весен, где, повторяя обычай Исконный в комнате зеленых ветвей, Делопроизводитель весенних притчей - Строчит языком соловей.И строчки высыхают в сумерках, словноПод клякспапиром моя строка.И не в том ли закат весь, что прямо в бескровныйПолумрак распахнулась тоска? В департаментах мая, где воробьев богаделки Вымаливают крупу листвы у весны, Этот сумрак колышет легче елочки мелкой В департаментах весен глыбный профиль стены.А по улицам скачут... и по жилам гогочут.Как пролетки промчались в крови...А по улицам бродят, по панелям топочутОпричиной любви. Вместо песьих голов развиваются лица, Много тысяч неузнанных лиц... Вместо песьих голов обагрятся ресницы, Перелесок растущих ресниц.В департаментах весен, о друзья, уследитеЭти дни всевозможных мастей.Настрочит соловей, делопроизводитель,Вам о новом налоге страстей. Заблудился вконец я. И вот обрываю Заусеницы глаз - эти слезы, и вот В департаментах весен, в канцелярии мая, Как опричник с метлою, у Арбатских воротПроскакала любовь. Нищий стоптанный высохИ уткнулся седым зипуном в голыши.В департаментах весен палисадники лысых,А на дантовых клумбах, как всегда, ни души! Я - кондуктор событий, я кондуктор без крылий, Грешен ли, что вожатый сломал наш вагон?! Эти весны - не те, я не пас между лилий.
ДУАТЕМАТИЗМ ПЛЮС УЛЫБНУТЬСЯ
Мне только двадцать четыре! 24 всего!В этом году, наверно, случилось два мая!Я ничего, Я ничегоНе понимаю.И вот смеюсь. Я просто глуп.Но ваша легкая улыбкаБлеснула в волнах влажных губ,Вчера в 12. Словно рыбка.И были вы совсем не та,На эту ни капельки не похожи.Звенеть качелям пьяной дрожи!Когда сбывается мечта,Уж не мечта она. А что же?И не надо думать, что когда-нибудь трубы зазвучат,Возглашая Страшный Суд.И крича о мученьях,Злые пантеры к нам прибегут,Чтоб дикий свой взглядСпрятать от страха в девических нежных коленках.Пересохнут моря, где налетами белые глыбы,И медузы всплывутНа поверхность последнего дня.И с глазами вытаращенными удивленные рыбыСтанут судорожно глотать воздух, полный огня.Мудрецы, проститутки, поэты, собакиВ горы побегут,А горы войдутВ города.И все заверещат, ибо узрит всякий,Как у Бога бела борода.Но ведь это не скоро. В пепелящемся миреРвется сердце, как скачет по скалам от пули коза.Мне 24, Как когда-то писал про меня Соломон.
Август 1918
ПРИНЦИП БЛОКА С ТУМБОЙ
Одному повелели: за конторкою цифрами звякай!Только 24,А у вас такие глаза!КакиеТакие?Разве зло гляжу, Дима, я?– Нет. Золотые,Любимые.Хотите смеяться со мною, беспутником,Сумевшим весну из-под снега украсть?Вы будете мохнатым лешим, а я буду путником,Желающим в гости к лешему попасть.Только смотрите, будьте хорошим лешим, настоящим,Шалящим!Как хорошо, что нынче два мая,Я ничего не понимаю!
ЛИРИЧЕСКИЙ ДИНАМИЗМ
Другому: иконописно величай зарю!А мне присудили:Быть просто собакой,И собачьим нюхом набилиНоздрю.Хорошо б еще дали борзой мне ляжки,Я гонял бы коричневых лис по лесам,А то так трудно быть грязной дворняжкой,Что делать эдаким псам?!Привыкший к огрызкам, а не к мясу и булкам,Посетитель помоек и ожора костей,Хвост задравши трубою, бегу переулком,Унюхивая шаг единственной своей.Вот так ее чуять, сквозь гул бы, сквозь шум бы!И бежать!Рысцою бежать!Но видно судьба мне: у каждой тумбыОстанавливаться на миг, чтобы ногу поднять.И знаю по запаху тумбы пропревшей,Что много таких же дворняжных собакУже пробегло здесь, совсем очумевших,Ища на панели немыслимый шаг!Звонко кричу галеркою голоса ваше имя,Повторяю егоПартером баса моего.Вот к ладоням вашим губами моимиПрисосусь, пока сердце не навзничь мертво.Вас взвидя и радый, как с необитаемого островаЗаметящий пароходную струю,Вам хотел я так много, но глыбою хлеба черствогоПринес лишь любовь людскуюБольшуюМою.Вы примите ее и стекляшками слез во взглядеВызвоните дни бурые, как антрацит.Вам любовь дарю - как наивный ребенок любимому дядеСвою сломанную игрушку дарит.И внимательный дядя знает, что этоСамое дорогое ребенок дал.Чем же он виноват, что большегоНету,Что для большегоОн еще мал?!Это вашим ладоням несу мои детские вещи:Человечью поломанную любовь о поэтину тишь.И сердце плачет и надеждою блещет,Как после ливня железо крыш.
Март 1919
РАССКАЗ ПРО ГЛАЗ ЛЮСИ КУСИКОВОЙ
Аквариум глаза. Зрачок рыбешкой золотой.На белом Эльбрусе глетчерная круть.На небосклон белков зрачок луною,Стосвечной лампочкой ввернуть.Огромный снегом занесенный площадь,И пешеход зрачка весь набекрень и ницВ лохани глаз белье полощет.Паркеты щек подместь бы щеткою ресниц.Маяк зрачка на бельмах волн качайся!Мол носа расшибет прибой высоких щек!Два глаза - пара темных вальса.Синдетиконом томности склеен зрачек.Раскрылся портсигар сквозь ширь ресницы,Где две упругих незажженных папирос.Глаза - стаканы молока. В них распуститьсяЗрачку как сахару под ураган волос.Глаза страницей белой, где две кляксыИль паровоз в поля белков орет.Зрачки блестят, начищенные ваксойЗрачки - вокзал в веселое перед.
Март 1919
ОДНОТЕМНОЕ РАЗВЕТВЛЕНИЕ
Знаю. Да. Это жизнь ваша, словно стужаВас промерзла на улицах снегом крутящихся дней.Вы ко мне ворвались, оттирая замерзшие уши,И присели к камину души, розовевшей теплынью своей.И любовь мою залпом, как чашку горячего чая,От которого всклублялись мои поцелуи, как пар,Словно чашку горячего чая,Выпили, не замечая,Что угаром рыдал золотой самовар.Обожглись и согрелись,Ваши щеки победноЗазвенели восточною первой зарей.Вы согрелись.Готовы болтать вы со мной!Так послушайте: мне этот холод неведом,Но порой,Я расплавлен духотой,Духотой.И тогда погрустневший и тихозаботный,И в Евангелье женских ресниц увлеком,Из звенящего тела, как из чашки, пью чай мой холодныйНеторопливо, глотая глоток за глотком.Этот чай утоляющий, будто нежное слово,Этот чай - цвета ваших кудрей он, и в немУзкой струйкою сахара - сладость былого,И, как запах духов ваших, грезящий ром.
Декабрь 1917
ПРИНЦИП ИМПРЕССИОНИЗМА
В обвязанной веревкой переулков столице,В столице,Покрытой серой оберткой снегов,Копошатся ночные лицаЧерным храпом карет и шагов.На страницахУлиц, переплетенных в каменные зданья,Как названье,Золотели буквы окна,Вы тихо расслышали смешное рыданьеМутной души, просветлевшей до дна....Не верила ни словам, ни метроному сердца,Этой скомканной белке, отданной колесу!..– Не верится!В хрупкой раковине женщины всего шумаРадости не унесу!Конечно, нелепо, что песчанные отмелиВашей души встормошил ураган,Который нечаянноСлучайноПоднялиЗаморозки чужих и северных стран.Июльская женщина, одетая январской!На лице монограммой глаза блестят.Пусть подъезд нам будет триумфальной аркой,А звоном колоколов зазвеневший взгляд!В темноте колибри папиросы.После января перед июлем,Нужна вера в май!Бессильно свисло острие вопроса...Прощай,Удалившаяся!
Февраль 1915
ПРИНЦИП ПЕРЕСЕКАЮЩИХСЯ ОБРАЗОВ
Это я набросал вам тысячиСлов нежных, как ковры на тахтах,И жду пока сумрак высечетВаш силуэт на этих коврах.Я жду. Ждет и мрак. Мне смеется.Это я. Только я. И лишьМое сердце бьется,Юлит и бьется,Как в мышеловке ребер красная мышь.Ах, из пены каких-то звонков и материй,В запевающих волнах лифта невдруг,Чу! Взлетели в сквозняк распахнуться двери,Надушить вашим смехом порог и вокруг.Это я протянул к вам руки большие,Мои длинные руки впередИ вперед,Как вековые веки Вия,Как копьеСвоеДон-Кихот.Вы качнулись, и волосы ржавые двинутьсяНе сумели, застыв, измедузив анфас.Пусть другим это пробило только одиннадцать,Для меня командором шагает двенадцатый час.Разве берег и буря? Уж не слышу ли гром я?Не косою ли молний скошена ночь?Подкатилися волны, как к горлу комья,Нагибается профиль меня изнемочь.Это с бедер купальщицы или с окон стекает?И что это? Дождь? Иль вода? А свозь мехЭтой тьмы - две строчки ваших губ выступают,И рифмой коварной картавый ваш смех.Этот смех, как духи слишком пряные, льется.Он с тахты. Из-за штор. От ковров. И из ниш.А сердце бьетсяЮлит и бьется,В мышеловке ребер умирает мышь.
Сентябрь 1917
ПРИНЦИП ГРАФИЧЕСКОГО СТИХА
Когда среди обыденной жизни,Свора слез в подворотне глоткиЗа искры минут проходящий час.Сердце без боли - парень без походки.В пепельницу платка окурки глаз.Долго плюс дольше. Фокстерьеру сердцаКружиться, юлиться, вертеться.Волгою мокрый платок.В чайнике сердца кипяток.Доменной печью улыбки: 140 по ЦельсиюОбжигать кирпичи моих щек.Мимо перрона шаблона по рельсамПаровоз голоса с вагонами строк.Сквозь обруч рта, сквозь красное "о" онКрасный клоун,Язык раннийТост.В небес голубом стаканеГонококки звезд.
Март 1919
НЕБОСКРЁБ ОБРАЗОВ МИНУС СОПРЯЖЕНЬЕ
Напоминающей днями слова салонной болтовни,Кто-нибудь произнесет(Для того, чтоб посмеятьсяИль показаться грустным)– Любовь!Эти буквы сливаются во что-то круглое,отвлеченное,Попахивающее сплетнями...Но все хватаются за него,Как ребенок за мячик.А мне делается не по себе,Нестерпимо радостно. Хотя сердце сжимается, как у рыдающего горло, Хотя воспоминанья впиваются в мозг Холодеющими пальцами умирающего, Вцепившегося в убийцу. И, застегнутый на все пуговицы спокойствия, Я молчу... Впрочем, кто же не услышит в таком молчании Возгласов, криков, стонов, Если даже воздух золотится Огненными знаками препинаний!И не так ли озарялся Христос на кресте,Когда звучало:– Отче наш!Ибо из всех произносивших это,Только ему было ведомо,Что именно значит это страшное имя,И того, которого называли окрест понаслышке,Он видел воочию. Так молчу о любви, Потому что знакомые что-то другое Называют любовью (Словно мохнатой гориллой - колибри). И хочется долго, до самой могилы (И пожалуй даже дольше) О моей настоящей любви Думать без строф, без размера, особенно без рифм, До мудреного просто, другим непонятно, И завидовать, Что не я выдумал это простое слово: