Ловцы жемчуга
Шрифт:
— Как ты можешь так себя вести, если ты умеешь читать и писать! — укорял его Эль-Сейф. — Мудрость это не только уметь читать и писать, мудрость — это уметь быть человеком…
И лишь Шоа молчал. Он лежал в тени, лицом к скале и не шевелился. Он жаждал смерти, протягивая к ней самого себя, как Гамид протягивал руки к далеким парусам.
Этой ночью Шоа уже не спустился к воде. Он остался там, где был, потому что воля его была окончательно сломлена. Движение это признак жизни. А Шоа уже был мертв, хотя он еще дышал.
Зато Гамид вошел в воду по горло, продолжая то проклинать, то просить… пока не закричал, что видит свет, что видит приближающуюся лодку. Потом ему показалось, что лодка приближается чересчур медленно, что она остановилась… и он бросился ей навстречу, крича:
— Вот я! Вот я! Подождите!
Он плыл долго, потому что долго еще доносились его крики. Потом он замолк.
К утру тело Шоа опухло и было покрыто тысячами мелких язв. Эль-Сейф склонился над ним и окликнул его. Но Шоа не отвечал, хотя сердце его билось.
И Эль-Сейф вдруг почувствовал себя таким одиноким, что бросился бежать вдоль стены камышей, стремясь увидеть хотя бы пеликанов, увидеть хоть какое-нибудь живое существо, слышать хоть щелканье их клювов. Но пеликаны сидели неподвижно и ему казалось, что они улыбаются. Они показались ему похожими на саладина, о котором ему рассказывал Раскалла, и он принялся швырять в них камни, крича:
— Убирайтесь отсюда! В вас заключены все грехи!
Но тут он опомнился и понял, что начинает сходить с ума, как Гамид. Он сел на камень и задумался… Потом он сделал попытку перелезть через стену камышей в надежде найти гнезда пеликанов и утолить голод сырыми яйцами. Но он был настолько слаб, что это ему не удалось; это надо было сделать вчера.
И он снова предался отчаянию и стал рвать на себе волосы, крича:
— Я виноват! Аллах дал мне голову, но я не смог ею воспользоваться! Они, они пользуются своими головами…
Вдруг он остановился. Долго стоял он и смотрел на пеликанов… Потом направился к Шоа:
— Шоа, — шептал он, — их не больше, просто они умнее нас. У них много голов, а мысли у них одни… словно все их головы растут из одного тела…
Но Шоа не отвечал, хотя сердце его билось.
Эль-Сейф сел рядом с ним. Он был спокоен. Он все понял… От жажды трескались губы, он едва ворочал во рту распухшим языком, но он не замечал этого.
— Шоа, — шептал он. — Моей головы не хватило… Но у нас будет еще много голов, и все из одного тела…
Потом он замолк, потому что язык отказывался служить ему. Собрав все силы, он вскарабкался на скалу. Это заняло у него много времени и сил, и он даже не смог уползти в тень и так и остался на самом солнцепеке.
Он смотрел вокруг себя. Море было словно большая бледно-голубая чаша, в центре которой лежал он, Эль- Сейф, и умирал. После захода солнца у него уже не было сил спуститься к воде… Он лежал в центре огромной чаши. Его голова с шрамом, напоминавшим изогнутый меч, и с копной черных волос покоилась на камне. Он смотрел вверх, на звезды. Слышался тонкий писк комаров.
Он слышал этот писк, но уже не чувствовал их болезненных укусов. Он думал о том, что он сказал, обращаясь к Шоа, о том, что было скорее мечтой, чем мыслью… Море под ним светилось, как в ночь перед смертью Ауссы…
На другой день «Массауа» пристала к острову, и каид, нахуда, сериндж и несколько матросов высадились на берег, чтобы похоронить осужденных, как это велит пророк.
Шоа был мертв, они долго искали Эль-Сейфа и, наконец, нашли его на вершине утеса. Он еще дышал.
Каид наклонился над ним. И — словно блеск янтарных четок на минуту пробудил его к жизни — Эль-Сейф открыл глаза и улыбнувшись прошептал:
— Нас будет больше…
Каид удивленно заморгал глазами. Потом посмотрел на него и сказал:
— Умер. — Помолчав, он добавил:
— Иншаллах. Воля аллаха.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Господин Бабелон купил в Бендер-Аббасе свою жемчужину жемчужин. Правда, она ему обошлась дорого, но он мог себе это позволить, ведь жемчуг Али Саида достался ему даром.
Когда он шел по городу, направляясь к гавани, он был так счастлив, что, проходя мимо толпы нищих, дал серебряную монету мальчику с гноящимися глазами. Мальчик, почувствовав в руке монету и узнав, что она серебряная, выбрался из толпы нищих и принялся кричать ему вдогонку слова благодарности. Это был Исса.
Господин Бабелон усмехнулся; он был доволен своим великодушием.
В этот же день он отплыл из Бендер-Аббаса, направляясь в Джибути и дальше в Красное море; он считал, что Эль-Сейф уже обезврежен и теперь ему нечего бояться.
Он стоял на палубе и следил за стаями летучих рыбок, проносившихся над поверхностью Индийского океана и сверкавших, как перламутр, подсчитывая в уме, сколько заплатит ему фирма Роземан за те сто девятнадцать жемчужин, что лежали у него в кармане. В Джибути он узнал о судьбе Эль-Сейфа. Улыбнувшись, он купил букетик жасмина и блаженно вдохнул его аромат. В тот же день он взял билет в первый класс почтового парохода, идущего в Массауа. И, стоя у поручней и следя за игрой волн, он не переставал думать о другом море, более приветливом, и о других берегах, более милых.
В Массауа его уже дожидался заместитель. Когда господин Бабелон шел от гавани к своему дому, пробегавшая собака укусила его за ногу. Он тщательно промыл и продезинфицировал рану. Но через несколько дней — раньше, чем он приготовил все для отъезда — с ним случился припадок. Помочь ему было нельзя. Много дней мучали его жестокие конвульсии, и, наконец, смерть освободила его от страданий.
Но смерть также сняла с него маску, которую он носил всю жизнь, и у трупа было то же выражение гиены, то выражение хищной жадности, которое уловил Эль-Сейф во время гибели «Эль-Риха». И многие из жителей Массауа, пришедшие в последний раз взглянуть на него, с трудом узнавали своего старинного добродушного друга.
Вот как окончились жизни тех, о ком рассказывалось в этой повести, жизни хороших и плохих: Эль-Сейфа, Шоа, Гамида… Али Саида и его сына Абдаллаха и брата Азиза… Бабелона, Попастратоса и хаджи Шере… Но остались в живых те, кому в повести уделено больше всего места, многочисленные, безыменные ловцы жемчуга. Те, кто сопровождал Эль-Сейфа в его коротком плавании к берегам счастья, первые бунтовщики среди ловцов жемчуга на Красном море, не забыли тех недолгих, но счастливых минут, когда они стали, наконец, людьми, когда ощутили свою силу. И хотя вскоре и они один за другим ушли из этого мира — такова судьба ловцов жемчуга, они оставили своим преемникам эту историю, которая рассказывалась у костра или на палубе звездной ночью, историю, которая передавалась от поколения к поколению и которая еще сейчас жива на берегах Красного моря, хотя с тех пор прошло без малого полстолетия.
Но повесть об одном из них, об Эль-Сейфе, который появился, чтобы дать им свободу и людское достоинство, который говорил, что воля аллаха и справедливые поступки — одно и то же, еще не окончена, ибо люди верят, что Эль-Сейф еще вернется, что с ним вернется его правда, которая была такая великая и святая, что не могла умереть вместе с ним.