Чтение онлайн

До сих пор она изумлялась, как можно было сохранять столь долго ту младенческую беспечность? Почему раньше она не опомнилась? Не вдумалась в логику происходящего? Почему не нашла способ вытащить маму пока не было поздно?

Почему, а главное для чего она сама выжила, Маруся тоже не понимала. Что заставляло её подниматься по утрам, продолжать дышать, есть? Ежедневно преодолевать боль, еженощно бороться со слезами? Пытаться выбраться из океана муки, выйти, выползти на берег счастья? Что за удивительная воля к жизни, вложенная в душу человека звёздами?

Может быть любопытство: а что дальше? Самолюбие: а вот я смогу! Врождённый оптимизм: всё будет хорошо! Дух противоречия: мы ещё посмотрим! Что?

В любом случае, до сих пор она оставалась живой, засыпала в комнате с видом на закат, приспосабливалась, учила себя не унывать, постигала искусство гримировки. Как из «Избирательного сродства» Гёте [6] вышла красная нить, так и из одиноких горьких дней вышла теперешняя Маруся.

Одно время она пыталась найти хоть кого-то из родных. Ездила по старым адресам, спрашивала, посылала запросы от имени брата, писала, звонила, рисковала свободой.

Всё без толку. Не осталось никого, кто мог бы прижать её к себе, пожалеть, выслушать, рассказать, обнять, утереть слёзы, понять. Никого, с кем она могла бы разделить горечь одиночества. Никого.

Поначалу она с замиранием сердца читала в новостях, как её ровесниц (и даже младше) распределяли в Центры. С каждым днём представительниц женского пола на улицах становилось всё меньше. Сперва Маруся удивлялась дням, когда не встречала ни одной девочки или бабушки. Потом дни превратились в недели, недели – в месяцы, и так далее пока женщины не исчезли навсегда.

За каких-то полгода мир изменился окончательно и бесповоротно.

Как тонко подметила одна из героинь Элизабет Гаскел [7] , людям свойственно экономить на тех или иных мелочах. Тщательно сберегая ржавую копейку и досадуя на неудачи в сём предприятии, человек может бросать при этом сотни и тысячи рублей на другие пустые затеи.

Мисс Мэтти Дженкинс [8] берегла свечи, а Марусиной страстью было топливо. Оно недёшево ей доставалось, поэтому она тряслась всем телом словно Голлум [9] , когда заправщик неаккуратно проливал несколько капель на грунт. Непозволительное мотовство всякий раз оставляло горький осадок и портило любой удачный день. Необходимость прогрева мотора была источником вечных мучений. Если машина вынуждена была простаивать с включенным двигателем, Марусино раздражение не имело границ.

Сев в авто, Маруся откинула козырёк и заглянула в зеркало. Вот бы умыться, надеть короткую юбку и тонкие, телесного цвета чулки, как у женщин в телевизоре. Как же она им завидовала! Их свободной жизни, массовому поклонению, успеху, уверенности в будущем! У таких девушек не шелушились губы, не слоились ногти. А руки? Красивые ухоженные руки – были предметом особой Марусиной зависти. Когда она видела изящные ладони без царапин, заусенцев и въевшейся грязи, ощущала себя Марьяной из «Посёлка» Булычева [10] , которая глядя на руки землянок думала, что у них гладкая кожа, потому что они никогда в жизни не снимали перчаток.

Раздражённая, Маруся вернула козырёк на место. Нечего предаваться глупым мечтам. Зависть – не есть хорошо! Ни Сальери [11] , ни Чартков [12] , ни дочери короля Лира [13] , ни две сестрицы под окном [14] , ни Сомс Форсайт [15] – никто из завистников в жизни не преуспел!

Она неторопливо вырулила с площадки, объехала дом с западной стороны, миновала мрачные улицы района и повернула на шоссе. Старушка-машина была одним из немногих удовольствий, в котором она не могла себе отказать. Ещё в прошлом году решила, что лучше уж будет работать как вол, чем останется без средства передвижения. При мысли о необходимости маршировать по грязным, кишащим грызунами улицам, слегка подташнивало.

Ночь катилась навстречу туманом перекрёстков и редким мерцанием заброшенных лавок. Иногда был слышен адский гуд в дальней части города. То ли пароходы, то ли заводские трубы, то ли ещё что. Гильдеров и машин почти не попадалось.

Радостное ожидание не покидало Марусю всю дорогу.

Бар «Афродита» прятался в старой части города: у реки, на маленькой площади, выложенной булыжником. Из люков, вделанных в мостовую и накрытых круглыми металлическими крышками, пробивался пар. Маруся никогда не могла понять, откуда он брался. Огни бросали на него свет, и место походило на подмостки драматического театра. Ей думалось, что именно так выглядел Нью-Йорк, когда Ильф и Петров [16] посетили его в первый раз.

Позади закусочной тонул в полумраке многоквартирный дом, построенный в доисторические времена из железобетонных плит. Окна в нём никогда не горели, и громада напоминала ледоход, прорезающий серый океан недостижимых облаков. Народ его прозвал Крейсером. Она встречала похожего великана в провинции. Там он носил имя Бастилии. В любом городе, наверняка, имелись такие уродцы, видимые из разных районов или затерянные среди фабрик, возведённые по типовым проектам и ничем не выдающиеся. Награждённые народной молвой засаленными именами: Башни-близнецы, Китайские стены, Белые павильоны…

Над низеньким баром освещалась мутная крыша летней веранды и большое полотно с малиновым силуэтом юной девушки, навечно застывшей в древнем танце. «Афродита» – гласила надпись над развивающимися волосами.

Фигурка не имела в представлении Маруси и капли сходства с греческой богиней, но, увы и ах! Ни о «Девушке в синем» [17] , ни о «Чародее танца» [18] здесь не слышали. Странно уже то, что всплыло имя, связанное с истоками европейской культуры.

Вправо и влево от бара убегала малоосвещённая улица, за углом прикорнула тёмная парковка.

На неё Маруся и зарулила. Аккуратно поставила тачку и вышла. Может, «Глеб» уже ждал её на улице?… Может, он тоже журналист? Вот будет забавно, если она угадала имя или профессию. Журналист… есть надежда на образование, знания. Маруся оглянулась. Радостная дрожь от предчувствия встречи лихорадила руки и ноги. Вечерний воздух коснулся щиколоток.

Она приметила на дальней стороне приятелей с работы. Федю Медведя, легко краснеющего Пуда и ещё одного – незнакомого. Это были грубые парни. Те, которые не строили из себя девчонок, которые планировали провести жизнь в одиночестве, но ни за что ни позволили бы себе прикоснуться к мальчикам. Их поведение она копировала третий год, когда трудилась бок о бок в «Дорстрое».

Нет… её героя на улице не было…

Маруся почти подошла к ребятам, когда заметила байк, красующийся прямо у чёрного входа.

Хромированный Адонис не мог не привлечь внимания. Таких свежих аппаратов она давно не видела: обычно в их городе появлялись старые консервные банки, ну, в крайних случаях, респектабельные отполированные минивены. А этот был блестящим и свежим, как будто только сегодня сошёл с конвейера, если не с 3D принтера.

Явно заграничный экземпляр. Парни, похоже, обсуждали его, Маруся почувствовала облегчение: к такой беседе она могла присоединиться без сложностей. Любовь к совершенным средствам передвижения ей хотя бы была понятна (в отличие от восхищения длинноногими куклами).