Чтение онлайн

Карантир не мог рассказать любимому о случившемся; он не мог рассказывать о том, как люди, которым он поверил, которых он считал своими друзьями, предали их, перейдя на сторону Моргота. Да, он своими руками убил их вождя Ульфанга, но стало ли от этого легче? Все эти недели он заботился о братьях; даже после чудовищной катастрофы благодаря его бережливости и расчётливости у него всё-таки оставалось больше всего средств; он находил жильё, ночлег, одежду; искал врачей, доставал лекарства, заботился о Маэдросе и Амроде, которые были ранены тяжелее всех, хотя его собственные ранения были ничуть не легче, чем у Маэдроса. А братья стали относиться к нему почти, как к изгою; в их голосах появились пренебрежительные, снисходительные нотки. «Распорядись», «сходи», «подай», «принеси», «сколько можно ждать…». Он знал, что даже за эти два дня отсутствия, которые он не сможет объяснить, его ждут очередные попрёки.

Страж Дориата понял, о чём говорит жена: про предательство Людей он слышал, хотя Тингол и обрывал эти разговоры, ибо, как ему казалось, они бросали тень на его зятя Берена.

— Это не по глупости, — сказал он. — Просто у тебя есть гордость, и ты не можешь себе представить, что у других её нет. Чтобы пойти на предательство, нужно совсем не иметь гордости.

— Да, — ответила она, утирая слёзы. — Не все ведь люди такие. У Халет вот гордость была.

— Жена, — обратился он к ней, не выпуская из объятий, — пожалуйста, скажи, как тебя зовут?

— Не надо, — сказала она, — просто побудь со мной ещё, пожалуйста. У меня сейчас так мало времени…

Прошло ещё несколько лет, и однажды страх потерять её заставил его сделать то, чего никак нельзя было делать. Он должен был узнать, как она выглядит.

Он взял с собой фонарик. Она спала, и он тихо, беззвучно зажёг его. Сначала свет ослепил его, потом он осторожно открыл глаза. Перед ним было то, что он любил больше всего на свете: её обнажённое тело вытянулось перед ним роскошной шёлковой дорожкой, — бок, бёдра, ноги до лодыжек, уже заживший шрам на рёбрах — только один локон угольно-чёрных волос чуть закрывал плечо, остальные рассыпались по его серому плащу. Она вздохнула, чуть повернулась, и он увидел целиком её лицо —

…лицо гордого сына Феанора. Сейчас, вспоминая его, ему казалось таким естественным, что это прекрасное существо на самом деле — девушка, но тогда, при их первой встрече, конечно, он не мог себе такого даже представить.

«Ну неужели никто раньше не говорил ему, какой он красивый?» — спросил он себя.

Он осторожно потушил фонарик.

Она проснулась вскоре, обняла его, поцеловала — и вдруг дёрнулась, схватилась за свой плащ, которым он был прикрыт, и вскрикнула:

— Тут пахнет палёным! Пахнет огнём! Отчего? Тут пахнет…

— Любимая, ничего не…

— Тут пахнет огнём… огнём и… — её голос дрогнул, — маслом… ты… ты зажигал огонь? Ты меня видел? Ты на меня смотрел?

— Ну пожалуйста…

Она вырвалась из его рук, он услышал шелест шёлковых одежд (теперь он знал, что они тёмно-зелёные) — она накидывала на себя рубашку. Он рванулся; пещеру он знал, как свои пять пальцев, но сейчас не смог дотянуться до неё, не смог схватить, не нашёл. Она со всхлипом прокричала:

— Прощай! Я не могу… я ухожу… прощай!

Захлёбываясь в рыданиях, она побежала прочь. Он попытался бежать за ней — сначала туда, откуда она приходила; он закричал ей вслед —

— Любимая! Вернись! Прости! Прости… Ка… Карнистир… Прошу тебя! Не оставляй меня!

Каким-то чудом он нашёл тот, другой выход, вывалился на мокрую осеннюю листву. Рядом никого не было — только оброненный ею тёплый шарф.

И в другую осень, несколько лет спустя, он снова увидел её. Он только что встал на стражу; его товарищи успели отойти достаточно далеко, как перед ним появилась фигура в чёрном плаще. Она откинула капюшон, и он третий раз в жизни увидел её лицо.

— Тебе нельзя сюда! Это опасно! Тебя не должны тут видеть! — сказал он. Он стоял на месте; покидать свой пост он не смел, не смел подойти к ней. Сейчас это уже было бы предательством с его стороны.

— Я… я веду себя ужасно, я не должна… — сказала она. — Но ты мой муж… я так не могу… ты… уходи отсюда. Ты же понимаешь. Теперь, когда Сильмарилл здесь, мои братья придут сюда. Это случится… очень скоро, я не могу… не могу так. Пожалуйста, уходи. Не со мной, нет, я не могу просить об этом. Просто уходи.

— Нет, — ответил он. — Я не могу оставить свой пост. Не могу оставить внука Тингола, не могу оставить своих короля и королеву, их детей. Прости меня, — он был не в силах на неё смотреть. — Не вини себя. Сейчас и так понятно, к чему всё идёт. Не имеет значения, когда именно это случится. Так что не бойся, я никому не скажу о том, что ты приходила. Это не изменит ничего.

— Ничего, — ответила она.

Он позволил себе на несколько мгновений закрыть глаза, чтобы не видеть, как она уходит.

Он вынырнул из-под лестницы, целясь в Келегорма, выставил копьё; над ними качался огромный золотой светильник, в который попал дротик; розовыми, солнечными и белыми вспышками переливался инкрустированный хрусталём, опалами и янтарём потолок. Меч пронзил его грудь, а его копьё вошло в чужое тело, со страшной силой ломая рёбра — там, именно там, где оставался шрам после предыдущей битвы. Он видел, куда бьёт, и она, наверное, тоже. Она упала на него, выронив меч, вцепившись в меховой воротник его кафтана.

— Я так рад тебя видеть, — сказал он.

— Я тоже, — сказала она. — Я больше никуда не уйду. Никуда. Останусь здесь. Теперь можно.

— Да, — ответил он и больше уже ничего не говорил.

Карантир почувствовал, как его поднимают, и закричал:

— Кано, не надо! Не надо! Не уноси меня! Я хочу быть здесь, я хочу здесь…

Он цеплялся слабеющими пальцами за одежду стража, но Маглор подхватил его, поднял — и в его пальцах остались только несколько пучков меха и два-три светлых, серебристых волоска.

Маглор не знал, почему после Дориата Карантир так его возненавидел. Вот именно поэтому.

— …Просто я полюбила одного из стражей Дориата, и мне пришлось его убить. Вот и всё, — сказал Карантир.

Аргон погладил его по голове:

— Прости меня.

— За что?

— Помнишь, — вздохнул Аргон, — я тебе сказал, что ты обязательно найдёшь кого-нибудь, кто полюбит тебя? Кто полюбит тебя, хотя ты и не такой, как твои братья? Мне сейчас стыдно за свои слова. Как будто когда я говорил это, я предрёк тебе всё, что здесь случилось. Прости.