Чтение онлайн

– А она не шарахнет? – опасливо спросил Телескоп, бочком отодвигаясь от перевернутой машины.

– Шевелись, – волоком оттаскивая в сторону тяжелую коробку, сквозь зубы процедил Виктор. – А то я тебе шарахну. Быстрее, Мишель!

Тыква молча скрылся в темноте. Через несколько минут там закудахтал стартер, вспыхнули белые фонари заднего хода, и на дорогу, пятясь, выполз защитный микроавтобус УАЗ. Белые круги с красными крестами внутри, украшавшие его борта, намекали на принадлежность автомобиля к медицинской службе, а цифры «03» и тянувшиеся вдоль обоих бортов надписи «скорая медицинская помощь» были призваны развеять любые сомнения.

Работая с лихорадочной быстротой людей, за которыми по пятам гонится сама смерть, они перегрузили коробки в «уазик» и, содрав с себя камуфляжные костюмы, побросали их возле перевернутой «каравеллы». Перед тем как скомкать и швырнуть на асфальт куртку, Виктор проверил, не выпало ли из нагрудного кармана закатанное в прозрачный пластик удостоверение офицера госбезопасности республики Ичкерия Алимхана Долманова. С фотографии в удостоверении смотрело угрюмое бородатое лицо, обезображенное неразборчивой фиолетовой печатью. Помнится, он указал Одинаковому на то, что эта улика шита белыми нитками – слишком уж просто все получается. Одинаковый на это ответил, что так и должно быть: более тонких улик райотдельские Холмсы и Пуаро могут просто не заметить.

Он подтолкнул в костлявую корму замешкавшегося Телескопа, захлопнул за ним заднюю дверь фургона и, обежав машину, запрыгнул на сиденье рядом с водителем.

Тыква, похожий на ряженую гориллу в своем наспех натянутом на плечи белом халате, сорвал машину с места и погнал ее по темным аллеям прочь из парка. Выскочив на оживленную улицу, этот наглец врубил сирену, вырвался в левый ряд и под ее потусторонние завывания понесся вперед, распугивая попутный транспорт синими сполохами проблескового маячка. Минуту спустя они разминулись с целой вереницей милицейских машин, спешивших к месту происшествия.

Активист откинулся на спинку сиденья, по привычке ища затылком подголовник, не нашел, плюнул и наконец закурил, с наслаждением вдыхая теплый дым и глядя на мельтешение городских огней за окном кабины.

Это казалось чудом, но они вырвались из огромной мышеловки, вхолостую захлопнувшейся за их спиной.

Шараев представил себе бестолковую суету вокруг догорающего самосвала и перевернутой «каравеллы», переговоры по радио, рыщущие по всему парку патрули с собаками, множество приводимых в действие планов и механизмов, бесчисленные кордоны, которые закрывались один за другим, ловя пустоту, потому что им уже удалось проскочить, оторваться, и никто не знал, в какую сторону они подались и как выглядят. Представив все это, он тихо рассмеялся, не вынимая изо рта сигареты. Смех лился сам собой, хотя смешно Активисту не было. Больше всего это напоминало тихую истерику, и он усилием воли заставил себя замолчать. Первая серия кошмара осталась позади, но впереди маячила вторая, так что радоваться, по сути дела, пока что было нечему.

Позади шуршали и потрескивали, подпрыгивая на рытвинах, сваленные кое-как коробки, от которых по салону расползался тяжелый дух отсыревшего картона и какой-то едкой медицинской дряни. В глубине фургона, возле самой задней двери, возился, расчищая себе место на скамье, и по-прежнему шмыгал носом Телескоп. Тыква невозмутимо вертел баранку, почти беззвучно насвистывая что-то приблатненное. Вокруг глаз у него светлели какие-то странные матово-белые круги, и Виктор не сразу понял, что это просто известковая пыль, осевшая на не прикрытых маской участках кожи, когда Тыква геройски таранил забор. В сочетании с напяленным наизнанку белым халатом это выглядело довольно дико, но Виктор промолчал: если едущую с включенной сиреной машину «скорой помощи» остановят, это будет означать, что их каким-то фантастическим образом вычислили, и тогда не будет иметь никакого значения, чистое лицо у рецидивиста Дынникова или нет.

Телескоп перестал возиться и вдруг во все горло затянул «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла». Этот корифей духа, мнивший себя жемчужиной в навозной куче, голосил, как мартовский кот, и оставалось только радоваться, что он сидит на некотором расстоянии, заслоненный от слушателей коробками.

– Мишель, – громко сказал Активист, когда Телескоп сделал паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. – Как ты думаешь, автоматная пуля пробьет все эти коробки?

– Запросто, – лаконично ответил Тыква, бросив на коробки короткий взгляд в зеркало.

– А если с глушителем?

– Один хрен, пробьет. И коробки, и этого петуха, и даже задний борт. Это ж АКМ, он рельс пробивает. Что ему твои коробки?

– Говнюки, – обиженно сказал из-за коробок Телескоп. – У человека душа поет, а они сразу из автомата.

– Душа у него поет, – проворчал Активист, щелчком сбивая пепел с кончика сигареты себе под ноги. – Эх ты, Эдя… Помнишь, был такой певец – Эдуард Хиль? Потолок ледяной и так далее. Ты вот что, Эдуард Хиль… Скажи, гранату свою ты не посеял?

– Лучше бы посеял, – недовольно откликнулся Телескоп. – Тяжелая, падла, как я не знаю что… А чего?

– А она у тебя рабочая или так, для блезира?

– Скажешь тоже, для блезира. Стал бы я такую дуру для блезира таскать. Ни в один карман не лезет, сволочь, хоть ты на дорогу ее выбрось. У меня их две было. Одну я еще в прошлом году шарахнул – рыбу мы с братом глушили, – а эту для дела приберег.

– У тебя есть брат? – удивился Активист. – У меня тоже.

– Козел он, а не брат, – не вдаваясь в подробности, но почему-то очень зло сказал Телескоп.

– У меня тоже, – вздохнув, повторил Виктор. – А гранату береги. Пригодится.

– Скоро? – хищно спросил Телескоп.

– Очень скоро, – пообещал Виктор Шараев, поднося к губам сигарету и глядя перед собой задумчивым взглядом.

Человек в строгом деловом костюме и небрежно наброшенном поверх него дорогом светло-сером пальто подошел к краю невысокого обрыва, неслышно ступая по мертвой ноябрьской траве начищенными до зеркального блеска тупоносыми ботинками, и остановился, дымя сигаретой и задумчиво глядя на темную воду, с тихим журчанием обтекавшую торчащие из реки коряги. В правой руке он держал уникальной формы тонкостенный бокал, небрежно зажав между пальцами узкую длинную ножку, так что бокал лежал у него на ладони, как пиала. Холодное ноябрьское солнце желтым огнем горело в бокале, превращая его содержимое в огромный драгоценный камень. Человек неторопливо поднес бокал к губан и отпил немного этого золотого огня, по-прежнему сосредоточенно глядя в воду.

– Хорошо живешь, Василий Андреевич, – сказал он.

Говорил он негромко, хотя все охранники были предусмотрительно удалены на расстояние, исключавшее всякую возможность подслушать разговор. Конечно, собеседник вполне мог утыкать весь берег микрофонами, но человек с бокалом сознательно шел на риск. Он не сомневался, что его деловой партнер старательно собирает на него компромат, скрупулезно протоколируя каждую беседу, но бояться даже не думал: партнер был у него в руках и, более того, человек с бокалом давно уже знал, где его собеседник хранит свои досье, так что в случае необходимости их можно было изъять и уничтожить в любой момент.., так же, впрочем, как и того, кто их составлял.

– Кто много работает, тот хорошо живет, – назидательно ответил собеседник и слегка переменил позу, отчего плетеное кресло под ним негромко скрипнуло.

– В таком случае лучше всех должна жить ломовая лошадь, – заметил человек с бокалом и обернулся. У него было длинное и породистое, немного непропорционально вытянутое лицо с гладкой кожей и проницательными темно-карими глазами, которые приятно контрастировали с абсолютно седыми бровями и волосами. – Л ты. Кудрявый, на ломовую лошадь не похож.